Услышав это, Супатту пришел в такой гнев, что лицо его исказилось и побледнело – ведь хетты весьма чувствительны ко всему, касающемуся их чести, хоть сами, как всем известно, действуют коварно и беззастенчиво продают своих союзников, если союз с ними оказывается невыгодным, а, напротив, выгодным становится предательство. На деле так поступает любой народ и любой мудрый правитель, но хетты делают это с особой, не сравнимой с другими жестокостью, даже не затрудняя себя изобретением приличных причин и объяснений, которые придавали бы делу благопристойный и по внешности правый вид. Так вот, Супатту готов был вспылить, но его товарищи поспешно утащили его, закрыв ему рот, и держали в отдалении, пока от бессильной ярости его не стошнило, так что все выпитое вино излилось из него, и он утихомирился.

Хоремхеб велел вывести Азиру из шатра и помрачнел, увидев, как тот выходит к народу с высоко поднятой головой и гордым видом – как царь, с царственной накидкой на плечах. Азиру, вкусивший сытной пищи и крепкого вина, кивал головой, громко смеялся и задирал Хоремхебовых военачальников и стражу, шествуя к месту казни. Его волосы были завиты и уложены, лицо блестело от масла, и через головы воинов он крикнул, обращаясь к Хоремхебу:

– Эй, Хоремхеб! Ты, вонючий египтянин! Не бойся меня, я ведь в цепях, можешь не прятаться за копьями своих вояк! Иди сюда, чтобы я мог обтереть об тебя ноги, – более загаженного места, чем твой лагерь, я в жизни не видел! Иди, я хочу предстать перед Ваалом с чистыми ногами!

Хоремхеб очень развеселился и со смехом крикнул в ответ:

– Подойти не смогу, от твоей сирийской вони меня вывернет наружу! От тебя так и несет дерьмом, и даже ворованный плащ не помогает! Но ты, Азиру, молодец, раз смеешься, идя на казнь. Поэтому дарую тебе легкую смерть – ради чести моего имени!

И он послал своих телохранителей сопроводить Азиру и воспрепятствовать воинам, изготовившимся снова закидать того грязью. Хоремхебовы головорезы плотно окружили Азиру и даже ударили древком копья по губам одного воина, вздумавшего выкрикивать оскорбительные слова: они больше не чувствовали ненависти к этому человеку, по вине которого претерпели такие мытарства, но восхищались его мужеством. Затем они доставили к месту казни царицу Кефтью и обоих сыновей Азиру. Кефтью разукрасилась, как это принято у женщин, и намалевала себе лицо белилами и румянами, а мальчики шли гордой поступью, как положено царевичам, и старший вел за руку младшего. Увидев свою семью, Азиру сразу ослабел и сказал:

– Кефтью, Кефтью моя белая кобылица, зрак очей моих, моя любимая! Как мне горько, что по моей вине ты должна последовать за мною и умереть – жизнь могла бы быть так сладка для тебя!

Но Кефтью ответила:

– Не огорчайся из-за меня, мой царь! Я с радостью приму смерть вместе с тобой. Ты ведь мой муж, могучий как бык, и я знаю, что после тебя ни один мужчина не будет мне люб. Во все дни нашей жизни я удаляла от тебя других женщин и привязывала тебя к себе. Так неужели теперь я отпущу тебя одного в подземное царство? Нет, я последую туда за тобой, чтобы не спускать с тебя глаз, и не позволю развлекаться со всякими красавицами, которые поджидают тебя там, потому что все они жили до меня. Предосторожность всегда предпочтительна, и поэтому я последовала бы за тобой, даже если б мне оставили жизнь. Воистину я бы задушила себя собственными волосами, чтобы только отправится с тобой, мой царь! Ведь я была простой рабыней, а ты сделал меня царицей, и я принесла тебе двух прекрасных сыновей!

Азиру возликовал от ее слов и, обретя снова свой царственный вид, обратился к детям:

– Мои прекрасные мальчики! Вы родились на свет царевичами – примите и смерть как царевичи, чтобы мне не стыдиться за вас. Поверьте, умирать не больнее, чем выдергивать зуб. Будьте мужественны, мои прекрасные сыновья!

С этими словами он опустился на колени возле палача, обернулся к Кефтью и сказал:

– Мне противно смотреть на этих вонючих египтян с их копьями, вымазанными в крови. Обнажи для меня свою роскошную грудь, Кефтью, чтобы, умирая, я видел лишь твою красоту и принял смерть таким же счастливым, каким был в жизни с тобой!

Кефтью обнажила свои пышные груди. Палач поднял тяжелую секиру и одним ударом отсек голову Азиру с плеч. Голова откатилась под ноги Кефтьи, а из большого тела могучей струей хлынула густая кровь, выброшенная последними толчками и запятнавшая платье мальчиков, так что они содрогнулись от ужаса, и младший начал дрожать. Но Кефтью подняла голову мужа, поцеловала ее в распухшие губы, провела рукой по расцарапанным щекам и, прижав ее к пышной груди, сказала сыновьям:

– Поспешите, мои отважные мальчики! Идите за своим отцом без страха, миленькие мои, – вашей матери не терпится тоже последовать за ним!

И оба мальчика послушно опустились на колени. Старший по-прежнему заботливо держал младшего за руку, и палач легко перерубил их тонкие детские шейки, а потом, отпихнув ногой в сторону их тела, перерубил одним ударом и полную белую шею Кефтьи – так что все они приняли легкую смерть. Тела их Хоремхеб велел бросить в яму на съедение диким зверям.

Вот так умер мой друг Азиру, не сумев подкупить смерть, а Хоремхеб заключил мир с хеттами, хоть знал так же хорошо, как и они, что это не мир, а перемирие, потому что Сидон, Смирна, Библ и Кадеш по-прежнему оставались в руках хеттов, которые превратили Кадеш в неприступную крепость и оплот своего владычества в северной Сирии. Но на ту пору и Хоремхеб и хетты устали воевать друг с другом, и Хоремхеб был счастлив заключить мир, ибо должен был наблюдать свои интересы в Фивах, а также усмирять землю Куш и негров, которые совсем распустились от безнаказанности и не желали платить дань Египту.

В эти годы в Египте правил фараон Тутанхамон. И хотя он был еще мальчиком и заботился только о строительстве своей гробницы, народ винил его в бедности и во всех тяготах, вызванных войной, ненавидел его и говорил: «Что ждать от фараона, если в жилах царицы течет кровь проклятого царя!» А Эйе не только не пресекал подобных речей, которые были ему на руку, но, напротив, распускал в народе новые слухи о безрассудности фараона и его жадности и о том, что он желает собрать все египетские сокровища для украшения свой гробницы. Фараон ввел новый царский налог на умерших – для сбора средств на строительство своей усыпальницы: теперь всякий умерший в Египте должен был платить налог ради вечного сохранения тела. Эту мысль подал фараону Эйе, зная, в какую ярость это приведет народ.