– Вот и прекрасно. Наконец-то, - сказал Кузьмин, вынул платок и трубно высморкался. Потому что наплевать ему было на все умствования старика, важно, чтобы Лаптев признал, согласился, и ничто тогда уже не помешало бы полному и сладостному перевороту жизни. Наступала новая эра, не похожая на всё, что было с ним, и можно было отбросить всякие мелочи и нюансы.

Лаптев, склонив набок голову, прислушался к замирающим звукам его голоса.

– Почему-то вы не рады, - убеждённо сказал он.

– Ну что вы, я в полном восторге, - соврал Кузьмин.

Лаптев как-то иначе, сбоку, словно на примерке, посмотрел на него и неприятно улыбнулся.

– Вот и ладненько. Считаем, что сделка состоялась.

– Сделка? Почему ж это сделка?

– Сделка, сделка!
– заговорщицки и в то же время поддразнивая, повторил Лаптев.
– Про ментора своего - ни гугу!

Кузьмин покраснел.

– Позвольте, почему вы так...

Не отвечая, Лаптев хихикнул тоненько, почти пискнул и стал подниматься, держась за перила.

– Я всё равно спросил бы про Лазарева. За что вы его?
– как можно независимее заговорил Кузьмин, доказывая, что никакая это не сделка и он не отступится. Мельком обернулся на Алю, развёл руками, как бы извиняясь, и пошёл за Лаптевым.

Прозрачно-серебристый пушок светился, подобно нимбу, над головой Лаптева. Встречные кланялись ему издали, лица благодарно светлели, Лаптев не поднимался, а восходил, и отблеск его величия падал на Кузьмина, на него тоже смотрели с почтением. Кузьмин неотступно следовал за Лаптевыми. Он хотел оправдаться, он не понимал, как получилось, что опять ему надо оправдываться.

...Было заметно, что, глядя на Лаптева, люди радовались тому, что видят этого человека. Его любили. И Кузьмин с удивлением чувствовал, что тоже любит этого человека.

Когда-то сыновья Кузьмина играли в такую игру: "А что бы ты спросил, встретив Пушкина? А Ньютона? А Шекспира?"

А что бы ты спросил, встретив Лаптева? "Что вы сделали с Лазаревым?" Как в Библии: "Где Авель, брат твой?"

Можно было спросить, а можно и не спросить. "А зачем спрашивать, что это изменит?" - думал Кузьмин, останавливая себя. Потому что Лаптев явно зачем-то подстрекал, подначивал. Надо было взвесить каждое слово, надо было следить в оба... Иначе всё могло рухнуть.

Кузьмин шёл за Лаптевым, придерживая длинную мантию его славы. Мысленно он примерял на свои плечи приятную её тяжесть. Это была особая слава, незнакомая ему до сих пор, слава, независимая от всяких званий, стоящих перед именем. Чистая слава, сосредоточенная вся в слове "Лаптев". "Тот самый", - иногда добавляли для пояснения. И не нужно было - "доктор" или "академик", "заслуженный деятель". Просто Лаптев. Вкус этой славы пьянил Кузьмина. Отныне он ведь тоже мог жить среди подобной известности, уважительности, и люди оборачивались бы к нему своей приятностью.

Только что он был свободен, он мог говорить что вздумается, и вот уже всё кончилось. Почему-то надо снова быть осторожным, сдерживаться.

...У балюстрады стоял малинового плюша диванчик, Лаптев не присел, а облокотился на белую резную спинку. Случайно или нет расположился он так, чтобы видеть Алю, стоящую внизу у колонны?

Обнаружив Кузьмина, он шевельнул удивлённо бровями.

– Ах, вы ещё здесь...
– И, не давая Кузьмину ответить, спросил: - Вы знаете, в чём преимущество старости? Преимущество, которое заменяет и женщин и вечеринки. Начинаешь жалеть людей. Мне каждого жалко...
– И, опередив Кузьмина, закрылся смешком: - Особенно тех, кто меня слушает. Стареть - это искусство. Вот, например, тянет на рассуждения...

Опять он говорил о другом, совсем постороннем. Отвлекался куда вздумает, то замолчит, не отвечая, то повернётся и пойдёт. Вот у него была свобода, полная независимость. А может, всё это были ловкие приёмы. В результате он всякий раз вывёртывался, ускользал, а то ещё хитрее - внушал к себе симпатию. Что-то дьявольское было в этом старике.

...И вдруг строго произнёс:

– О Лазареве не надо.

Вроде бы брезгливо, но ведь возобновляя, потому что Кузьмин готов был отступиться. Но теперь нельзя было промолчать, теперь уже Кузьмина зацепило.

– Отчего же не надо, очень даже мне интересно.

– Вы уверены, что Лазарев был порядочный человек?

Это звучало серьёзно, и Кузьмин имел возможность уклониться, пожать плечами: "откуда я знаю", откуда и в самом деле он мог знать, мало ли что там могло быть.

– Во всяком случае насчёт моей работы он оказался прав. А с ним обошлись несправедливо. Вот это мне известно, и этого достаточно.

– Вы разве не знаете, почему с ним так обошлись?

– За то, что выступил против вас... Так он считал, - осторожно добавил Кузьмин.