Я начинаю приходить в ярость:

– Не перебивай, я не мо... ты не сможешь понять. Слушай! Если за девять дней столько-то и столько, то за двенадцать дней, скажем, на столько-то и столько-то больше. Но, с другой стороны, пардон, это не на столько больше, так как нам дано не девять печей, а двенадцать, следовательно, на столько меньше, на сколько больше... то есть, мы имеем на столько больше, на сколько меньше... Вот тебе и пропорция... пропорция... Чего здесь не понять?

Внезапно меня осеняет мысль. Как блеск молнии, она озаряет мой мозг-это Великое Озарение, дремавшее где-то во мне двадцать с лишним лет... Да, точно, теперь я знаю, не может быть никаких сомнений: тогда, в детстве... ну конечно же, мой отец тоже не мог решить эту задачу.

Украдкой я гляжу на Габи. Он тем временем уже открыл книгу по истории и с видимым удовольствием косится одним глазом на старую гравюру, изображающую поединок Пала Кинижи с двумя турками.

В сердцах я даю сыну крепкий подзатыльник: шлеп!

– На тебе! Я, как дурак, бьюсь тут над этой идиотской задачей, а он даже не слушает!

Габи вопит, точно два раненых турка...

Что касается меня, то я с облегчением удаляюсь, и сквозь дымку былого в моей памяти всплывает лицо отца, который в свое время дал подзатыльник мне. Мне чудится, будто он подмигивает мне с веселой ухмылкой:

"Потрудись теперь ты, с меня довольно!"-и, посвистывая, заложив руки в карманы, бодро спешит к своей могиле, где ему решительно все равно, за сколько дней сгорят в двенадцати печах эти чертовы буковые дрова...