Он молчал.

– Постарайся заснуть, Саймон. – Она отвернулась от него, унося с собой тепло своего тела.

На потолке плясали полосы света, которые, подчиняясь движению волны, то набегали друг на друга, то отдалялись. От них невозможно было оторвать глаз, и он, словно под гипнозом, чувствовал, как расслабились мышцы тела, и он стал куда-то проваливаться, но в этот момент на него вновь нахлынули воспоминания о том сне. Он поборол одну болезнь – страх перед бездействием, но другая – страх перед снами – осталась.

– Хорошо, согласен. – Эд Джеффриз вскинул руки. – Идея была наша. Не спорю. Но проблема – их. – Он обвел взглядом присутствующих, ища поддержки.

– Теперь ни до чего никому нет дела, Эд, – резко заметил Говард Прентисс. – Все это уже не важно. Важно только то, что раздаются настоятельные требования закрыть дело. Мы очень близки к тому, чтобы сесть в лужу.

– Меня это устраивает, – ответил Джеффриз. – Я хочу только одного: чтобы они наконец приняли решение.

– Они не могут этого сделать, поэтому мы и собрались. Джеффриз явно утрировал свои гнев и возмущение, поскольку весьма кстати нашелся козел отпущения, на которого можно было свалить всю вину.

– Ну конечно. Можно подумать, эти ребята не знают, как поступить с упрямой проституткой в публичном доме.

Но его слова не обманули Прентисса, который тихо заметил:

– Значит, мы потеряли Ирвинг.

Джеффриз поморщился:

– Похоже на то. Нельзя сказать, что она с кем-нибудь встречалась, но...

– Ты хочешь сказать – ее никто не видел?

– Что? – Джеффриз взглянул на него.

– Ее никто не видел? – явно раздраженно повторил Прентисс.

– Да, именно это я и хотел сказать, но нам кажется...

– Вот-вот, кажется, – оборвал его Прентисс. – А что Пола Коул?

Слева от Джеффриза сидел человек с густыми усами, который присутствовал на первом инструктаже Рейчел Ирвинг. Он сказал:

– Она в Лондоне. Ее возили в один игорный дом. Охраняют двое: один – наш, другой – их.

Прентисс ни словом не обмолвился об отчете, который получил несколько часов назад. В нем содержались сведения, не предназначавшиеся для ушей Джеффриза. Он вспомнил слова, сказанные им перед просмотром видеозаписи выступления Полы Коул в топ-шоу:

"– Они уверены, что это получится? Я хочу сказать, что вся эта история попахивает чертовщиной, и у меня такое чувство...

– Ну, продолжай, – сказал тогда Прентисс.

– У меня такое чувство, что мы связались с сумасшедшими".

Прентисс собрал страницы представленной ему сводки. Усатый сообщил кое-какие подробности о том, чем занимается в Лондоне Пола Коул. Прентисс не слушал его, думая о своем. Может быть, и чертовщина, ведь узнала же она каким-то образом о Дэвиде Паскини. По ее словам, она разговаривала с ним. Что это могло значить? Из Нью-Йорка привезли Бена Аскера, вот пусть он и разбирается со всей этой ерундой.

– Хорошо. – Прентисс отодвинул стул и встал. – Докладывать каждый день. Любая информация должна немедленно ложиться мне на стол. Пока операция продолжается, но, если произойдут изменения, вас поставят в известность. – Он посмотрел на Джеффриза. – Это дело – твое шоу, Эд. Покажи себя.

– Будьте уверены, – улыбнулся Джеффриз. Но всем сидевшим за столом показалось, что они уловили в словах Прентисса совсем иное: «Это – твой конец, Эд».

Уильям Прайор редко садился за свои письменный стол позднее восьми утра. Он считал большой добродетелью тот факт, что его мать была шотландской пресвитерианкой, и в раннем возрасте он прочно усвоил от нее уроки прилежания и самодисциплины. Правда, впоследствии он обнаружил в себе самое неуправляемое из всех человеческих качеств – тщеславие. Именно оно, а не пример матери, заставляло его рано вставать. Он не мог сказать, что вспоминал о своей родительнице с любовью. Когда ему случалось думать о ней, она всплывала в его памяти в образе вечно недовольной, мрачной старухи с неприятно пронзительным голосом, походившим на скрежещущий визг буровой машины, проходившей горную породу.

Он говорил по телефону и крутил кинжал, который использовал для разрезания писем, проделывая его кончиком крошечную дырочку в центре промокательной бумаги.

– У меня скоро состоится с ними разговор, – сказал он. – Мне будет интересно услышать их предложения. – Он слушал собеседника, слова которого заставили его улыбнуться. – Да, ситуация сложная. Никто не знает, что бы это могло значить. Наши люди поговорят с ними. Я то и дело слышу выражение «остаточное поле». Но так ли уж это важно, что она может... как бы это сказать... улавливать из эфира?