– Ты, может быть, для смеху спрашиваешь?
– помрачнев, спросил Платонов.

– Какой же смех? Я всю жизнь мечтаю хоть капелечку удивиться в этом вопросе и все никак не удивлюсь. Расскажи.

– Не буду, - сказал Платонов.

– Ну, какая она сама, хоть дай мне понятие.

– Сказал, не буду.

– Например роста: большого? Полная женщина?

Платонов вдруг улыбнулся туманной улыбкой и тихо, как будто самому себе, протянул:

– Маленькая...

И Восняцкий увидел, что глаза у Платонова стали совсем другие, будто зрячие, и улыбается он какой-то просыпающейся улыбкой, удивительно нежной, кажется, даже счастливой.

– Женщина, говоришь, - продолжал Платонов, - вот такой же человек, как мы с тобой, да? Только поменьше ростом и послабей. Как-то сочувствуешь им за это. Чувство какое-то является... да?

Восняцкий с сомнением закряхтел.

– Другая, брат, она маленькая, однако она... Ну ладно, я спорить не стану, ты вот что скажи: вспоминаешь часто?

– Вспоминаю?
– удивился Платонов.
– Я не вспоминаю... Я все время помню... Хотя правда: один день одно вспоминается, другой день - другое. Самое обыкновенное. Как с работы домой приходил, как брился, как печку затапливал.

– Тьфу ты! Ну, как же можно особенно бриться? Хоть это скажи!

– Да тебе смешно покажется.

– Я не смеюсь. Я от души интересуюсь.

– Рассказывать-то нечего. Ну, маленькое такое зеркальце у нас в комнате висело на стене. Нагибаться приходилось, чтоб заглянуть. Вот я начну бриться. И вот, понимаешь, обязательно она подойдет, станет рядом и положит мне руку на плечо и тоже смотрит в зеркальце. Ей-то не надо нагибаться - она маленькая. И все время, пока я бреюсь, она обязательно стоит, не отходит. А взгляну на нее, молча улыбнется мне в зеркало, сожмет плечо и опять смотрит пристально так, внимательно... Вот и все. Начинай потешаться теперь, можешь.

– Нет, - сказал Восняцкий, сосредоточенно хмурясь, - я себе это представить стараюсь. И это у вас всегда так?

– Ну, почти всегда.

– Да...
– с видимым удовлетворением объявил Восняцкий.
– Слушай, друг Платонов, а ты не дурак, что от нее убежал?

Платонов медленно разогнул спину, как будто поднимая тяжесть.

– Не могу. Не перешагну никак. Ломаю себя, уговариваю, а во мне внутри все дыбом поднимается.

Перед обеденным перерывом, когда в мастерской стоял железный гул и звон, казавшийся особенно оглушительным в такую жару, из двери, ведущей в контору, высунулась бухгалтер артели Улицкая и, болезненно морщась, замахала рукой.

Работавшие один за другим перестали шуметь и стучать и вопросительно обернулись к двери. Улицкая, ткнув карандашом в сторону Восняцкого и все еще морщась, сказала:

– Тебя!
– и, повернувшись, скрылась.

Стук мало-помалу возобновился по всей мастерской, а Восняцкий с удивленно приподнятыми лохматыми бровями, вытирая на ходу руки, вышел через контору в пышущий жаром двор и увидел молодую женщину в теплом драповом пальто, очевидно с дороги.

Она стояла на самом припеке и с беспокойством смотрела прямо на него.

Ее лицо было ему незнакомо. Она первая поспешно поздоровалась. Ее прислал капитан из райвоенкомата. Он знает капитана? Тут, вот в их районе? Капитан ей сказал, что он может подробно объяснить, где живет ее муж, Платонов фамилия. Он знает? Вот как хорошо, а она Платонова, Тамара. Да, она приехала его разыскивать. Да, Хвойная, неужели он слышал? Ну да, к ним пришел запрос в райисполком, нужны были справки для восстановления документов, и тогда она сама все бросила и поехала по этому адресу и так добралась до капитана. А капитан ей сказал фамилию Восняцкого и адрес мастерской.

Восняцкий присматривался. Так вот она какая, эта жена Платонова. А, собственно, какая? Какая-то неуверенная, сбивчивая, ну, это, наверное, сейчас от волнения. Говорит, как будто все время ищет у него поддержки, потому что знает, что ее легко сбить. А так... нет, ничего плохого не думалось, глядя на нее. Ведь приехала. Разыскала. И он вдруг почувствовал облегчение оттого, что она такая, и сказал:

– А хорошо, что вы приехали.

– Хорошо? Вы думаете?
– с благодарностью и беспокойной надеждой подняла она на него ласковые глаза.

– Да говорю же вам!
– воскликнул Восняцкий, чуть не хлопнув ее при этом по плечу и удержавшись только потому, что в последнюю минуту заметил, какое оно ненадежное, неокрепшее.

– Правда?
– с жадной, но очень робкой надеждой переспросила Тамара. Вы правду говорите?

– Да что там раздумывать! Идите прямо к нему на квартиру. Как раз, может, и застанете. Мне-то на работу надо возвращаться. В случае, если его там нет, вы с хозяйкой посидите, а я после работы бегом туда. Идет? И вы нигде не задерживайтесь, прямо туда, я вам сейчас объясню адрес.