– Бывает, – мечтательно произнесла она, – что я фантазирую о том, как расцарапаю себя до крови или обезображу до неузнаваемости.

Контраст между ее жестокими словами и полным отсутствием мимики был разительный.

– Да?

– Мне так страшно хочется уничтожить свое лицо, я его не заслуживаю.

– Вы бы желали для себя какое-то другое? – спросил я, но она покачала головой.

– Нет. Меня надо просто уничтожить.

Я сделал в блокноте короткую запись и снова вздохнул. Все было так, как я и предвидел: она серьезно больна, и я никак не смогу помочь ей за те несколько месяцев, что нам остаются. Я проклинал свою самоуправную секретаршу; ее стараниями мне теперь навязана упрямая, ментально неуравновешенная женщина, которая, судя по всему, вбила себе в голову, что я смогу спасти ее от нее самой.

– Понимаю, – сказал я все же, – и я приложу максимум усилий, чтобы помочь вам. Давайте закончим на сегодня и увидимся снова в 16 часов в пятницу.

– Спасибо, доктор, – серьезно сказала Агата, подав мне на прощанье руку, – для меня это очень важно.

Мой сосед играл на фортепиано. Не часто, но неумело, и всегда одну и ту же пьесу, как если бы он на самом деле не умел играть, а только разучил наизусть одну мелодию. Я не знал ее названия, но со временем полюбил ее и не раз ловил себя на том, что напеваю ее, убирая за собой после еды или разогревая воду, чтобы заварить чаю.

Вернувшись из лечебницы после особенно долгого и пустого дня, я рано засыпал в своем кресле, убаюканный мешкотным бренчанием из-за стены того рода, которая разделяет, разумеется, но и создает известную близость. Ведь мы изучили друг друга, сосед и я. Мы прожили бок о бок так много лет, что все едва слышные звуки превратились в рутину, которую мы, не задумываясь, отслеживали – вот настало время обязательного последнего посещения туалета перед сном, вот он проснулся и готовится идти в церковь. Сначала он был в приподнятом настроении, потом погрустнел и не находил себе занятия; все это, воображал я, явствовало из того, как его пальцы двигались по клавишам и как временами воцарялась тишина. Однажды выходные прошли, а я не услышал с той стороны ни звука и сильно обеспокоился. Больше всего меня пугало, естественно, то, что вскоре мне придется пойти и постучаться к нему, и какое же огромное облегчение я испытал, услышав наконец оттуда звук открываемой двери и поняв, что он все еще жив.

Я сомневался в том, что узнал бы его на улице. Обычно я шел, погрузившись в собственные мысли, но даже если бы я постарался следить за окружающим, я все равно не знал бы, на что обратить внимание. Высокий он или низенький? Остались ли у него волосы на голове? Я понятия не имел. Но ритм его жизни, его существования я знал и опознавал. Я ощущал тесную связь с ним и, хотя не мог этого знать, был уверен, что так же обстоит дело и с его стороны. Когда мне случалось уронить чашку на кухонный пол, выложенный плиткой, или когда я изредка вдруг принимался петь, то вспоминал о нем. Может быть, он стоит с той стороны и слушает, наклонив голову. Может быть, он однажды постучится ко мне и расскажет, что он обо мне думает.

Да, именно так я и рассуждал. И наверняка это покажется странным, потому что я прекрасно осознаю, что выказываю себя отшельником, но мне никогда не приходило в голову познакомиться со своим невидимым другом. Да и с чего бы нам иметь нечто общее в реальном мире? Мы играли те роли, которые нам были отведены: два человека, случайно очутившиеся в одном и том же месте в городе, где живет еще двадцать тысяч человек, по большей части не знакомых между собой.

Я никогда не принадлежал к тем, кто нарушает заведенный порядок, и хотя от моей калитки до его было всего двенадцать метров, я совсем не желал их преодолевать.

– Такое ощущение, будто я повсюду ношу с собой такой чемоданчик, ну, знаете, баульчик, в каких девочки держат свои игрушки?

Я утвердительно помычал.

– Он закрыт, и я крепко прижимаю его к себе и слежу, чтобы он не открылся. Окружающие видят его и думают, что он набит всякой всячиной – знаниями, положительными качествами, умениями и тому подобными вещами, и пока он закрыт, никто не знает правды. Но вдруг я спотыкаюсь и роняю чемоданчик, он открывается – и в это мгновение всем становится до боли очевидно, что чемодан пуст; в нем абсолютно ничего нет!..

Агата лежала на спине, сложив руки под грудью; глаза ее, пока она говорила, были широко распахнуты. С того места, где я сидел (позади нее и слегка наискосок), я мог наблюдать за малейшим ее движением, в то время как сам я оставался надежно скрытым от ее взгляда. Ее черные ресницы слегка подрагивали, грудь ритмично вздымалась и опускалась, в остальном Агата лежала, не шевелясь.

Речь текла звучно и непринужденно.

– Мгм, – снова бормотнул я. Этого робкого звука, не требовавшего никаких усилий, чаще всего оказывалось более чем достаточно, чтобы пациент заговорил.

– Это ужасно! – Ее голос набрал силу. – Я чувствую себя предателем, которого могут разоблачить в любую минуту, вопрос только в том, кто и когда это сделает. И тогда я остаюсь дома, в постели, и вдруг оказывается, что прошла неделя.

Я прикинул свои возможности. Позволить ей говорить дальше, задать вопрос или вмешаться в ее рассказ. Не найдя ничего разумного сказать, я спросил: – А нет никого, кто бы знал о содержимом вашего чемодана? Ваш муж, например?

– У нас с Юлианом отношения сложные.