— Антон, если тебе неинтересно, то сиди молча! Не мешай другим.

Антон, которому сегодня не засчитали лабу, находился тоже в брожении, потому ответил вопросом:

— А кому интересно смотреть на очередную фигню? Ну получим мы синий порошок вместо белого, и что? Пользы никакой! Слушай, Хайзенберг, давай ты нам намутишь что-нибудь поинтереснее вот этого вот говна в колбе?

— Например? — вздохнул Валик, готовый выставить всех членов кружка за двери.

— Что-то, что можно сожрать, — сказал Антон, и Калмык поднял голову от столешницы.

— Или выпить, — подсказал он.

Антон хлопнул в ладоши:

— Точно! Ты гений, мой узкоглазый друг, дитя степей. Только не кумыс и не айран!

— Водку? — несмело улыбнулась Маша, и по лицу Антона можно было понять, что он жалеет о том, что выбрал не ее, а ее подругу.

Википедия, в которую он зачем-то полез, сообщила, что в середине тысяча восемьсот шестьдесят четвертого года Менделеев дошел в своих расчетах удельного веса растворов спирта в воде до трехсот шестидесяти. От водки (оптимальных четырехсот) его отделяло всего сорок, он был на пороге нового открытия.

— «Он проникает в тайны водки, установив, как сильно меняются качества водно-спиртовых растворов в зависимости от достижения определенной градусности, и к концу ноября шестьдесят четвертого эти выводы выливаются в диссертацию», — зачитал Антон вслух. — Охуеть, ребята, вот бы мне такую диссертацию! «По мнению Вэ Вэ Похлебкина, Менделеев обнаружил, что сорокаградусный раствор спирта в воде обладает необычными физико-химическими, биохимическими и физиологическими свойствами…» Ха, удивил! Это мы и так знаем.

— Тогда не знали, — осадил Валик, вытаскивая из шкафчика бутыль с этиловым спиртом, полученным на открытых уроках известного профессора путем гидратации. — Чего смотрите? Несите воду, будем дистиллировать.

Макар задумчиво пинал хуи. Настроение было в ноль, поэтому все вокруг сейчас имело такую четкую фаллическую форму, даже горстки грязного рыхлого снега, в который он остервенело вдалбливал мысок своего кроссовка. Хоть бы одна падла ему напомнила, что сегодня зачет, но нет, закрысились молча, пожалели понимающими взглядами, одногруппнички хреновы. Спасибо Лёхе, что разбудил к первой, как знал, что звонить Макару нужно не на будильник, а в дверь. А лучше стучать, причем по голове. Потому что если бы Макар не успел, если бы не послал потом Журавлевой воздушный поцелуйчик, раздобыв за это шпоры на вопросы из своего билета, то послал бы его уже отец, а заодно и настучал бы — по все той же голове. И они бы срались целый вечер из-за пересдачи, орали друг на друга, потом пришла бы мамка и с порога наорала бы уже на них. Яблоко от яблони недалеко ябнулось — так считал Макар. Все равно отец его в итоге пихнет в свой «Евротур», ведь сам он когда-то окончил только колледж, а остального добился благодаря «связям с общественностью», крепкому характеру и слову. Ах да. И изнурительному ежедневному честному труду. Какие-то там зачеты, пары-хуяры Макар считал необходимым злом, а появляться на них зачастую необходимым не считал. Ну, на иняз ходил исправно, потому что говорить на английском нужно уметь не со словарем, а с людьми, да и титечки у англичанки зачетные, жаль, за такие высокие оценки своих филей зачеты она не рисовала.

— Ну чё там, скоро он? Десятая пара сейчас или сто пятидесятая? Я ебал тут торчать.

— Вот и иди тогда, хули, — ответил Лёха, пихнув Макара в плечо. — Свой сон досмотришь. Там что-то было про стояки вроде бы.

— Слышь!

Скользя кроссовками по подтаявшему декабрьскому снегу, Макар, воображая себя Месси, ловкой проходочкой обогнул Лёху и влепил ему поджопник смачным финтом с ноги.

— Н-на! Видал? В девяточку.

— Пацаны, ну вы чего? — подал голос Тихий, отлипая от переписки со своей «заей». — Детский сад вчера кончали?

— Бля, Макар, хорош, больно!

— Больно, когда хер в жопе!

— У тебя, что ли? — заржал Лёха и вернул Макару сдачу кроссовком под колено. — О, гляди!

Пока они ждали Игоря, который обещал кальян и приставку с пивасом, потому что родаки свалили на неделю, на улице уже успело стемнеть. Столовка давно закрылась, а в «Обжорке» поблизости от универа вечером собирались чуркобесы, и торчать там особого желания не было ни у Лёхи, ни тем более у Макара. Поэтому они зависли на лавочке перед шестым корпусом химфака, где горел единственный исправный и не раздражающий своим миганием фонарь. Лёха показал в сторону пятого корпуса на приближающийся к ним силуэт в пальто.

— Ну давай, Макар, спорим, продинамит?

— На чё спорим?

— На желание, как на чё.

— Лёх, я же выиграю. Не ссышь? Я тебе нажелаю — охренеешь.

— Ага, посмотрим.

Девушка шла уже совсем недалеко, старательно отводя взгляд от мутной компании. Хотя Макар, на минуточку, недостатка в женском внимании никогда не испытывал, как и неуверенности в своем феерическом очаровании. Спасибо мамке, поколдовала над патлами. Шесть часов в парикмахерском кресле плюс квадратная жопа и вуаля — бэдбой с идеальным пепельным блондом, в набитых рукавах с наглядной живописью собственной жизни и в кожанке не по сезону, словно из влажных бабьих мечт, готов был сожрать любое сердце в прожарке медиум. Точнее, сначала прожарить как следует, а потом сожрать.

— Девушка! — бодро начал Макар, улыбаясь, как учила его жизнь в старших классах. — А ваши родители, случайно, не химики?

— Нет, — смутилась девушка, качая головой и пряча легкий румянец.

— Тогда откуда у меня на вас такая бурная реакция?

Пацаны на лавочке заржали, и девушка ускорила шаг, но Макар, не отставая, поплелся за ней.

— Ну, девушка! Стой, стой, лапа, ну куда ты?..

— У меня парень есть! — чуть громче, словно оправдываясь, бросила она, удаляясь.

— Чё, дед Макар, улыбок тебе.