Шрифт:
– Так ты здесь живешь? – спросил Джонатан, пока я шла по тротуару к входной двери.
Стоя к нему спиной, я ответила:
– Да.
– О’кей. Спокойной ночи. Увидимся на следующей неделе, – сказал он.
7. Анника
Чикаго
Август 2001 года
– Что тебя сегодня беспокоит, Анника? Мы можем об этом поговорить? – спрашивает Тина, когда я прихожу на встречу.
Впервые с тех пор, как я начала терапию, мне хочется солгать и придумать объяснение, почему мои волосы выглядят, будто я расчесала их пальцами (потому что так я и сделала), откуда у меня темные круги под глазами (я плохо сплю) и почему на мне не сочетающиеся друг с другом предметы одежды (розовая юбка и красная футболка). Но это, по правде говоря, потребовало бы больше энергии, чем неловкая, унизительная правда, поэтому я выплескиваю ее, не утаивая ни одной детали.
– Джонатан не хочет иметь со мной ничего общего. И это именно то, чего я заслуживаю.
– Я думаю, ты невероятно строга к себе.
– Это чистая правда.
– Почему ты думаешь, что он больше не хочет тебя видеть?
– Потому что, – говорю я, полностью осознавая, что веду себя как капризный подросток, но не в силах подавить свое разочарование от того, что встреча с Джонатаном прошла не так, как я ожидала. – Мне казалось, что мы могли бы продолжить с того места, где остановились.
– Ты имеешь в виду то, что он чувствовал, пока ждал тебя в Нью-Йорке?
– Да. Теперь я готова.
– А как же Джонатан? Как ты думаешь, он все еще готов?
Я едва понимала свои собственные мысли и понятия не имела, что думает Джонатан.
– Я думала, что да, пока он не оставил меня стоять у двери в полном одиночестве.
– Ты думаешь, он таким образом наказывает тебя из-за прошлого?
– А разве нет?
– Может быть, есть и другая причина? Десять лет – долгий срок. Уверена, в его жизни, как и в твоей, было много событий.
Один за другим я выуживала из памяти факты о жизни Джонатана.
– Он разведен. Детей нет. Думаю, он много работает. Живет в квартире недалеко от меня.
– Развод – это серьезная перемена в жизни, и часто она связана с большим стрессом. Он всегда казался тебе неуязвимым, но Джонатан – человек, и он чувствует боль, как и все остальные. Может быть, не ваше прошлое повлияло на его желание увидеть тебя снова, а его нынешняя ситуация?
Мы с Тиной часами работали над трудностями, которые я испытываю, пытаясь поставить себя на место других людей. После того, как Джонатан ушел, я провела весь день, пытаясь разобраться в этом самостоятельно. Мое разочарование росло, потому что, как бы ни старалась, я никак не могла понять, в чем дело. Я просто предположила, что он зол на меня за то, что я сделала. Из-за этих размышлений я не могла расслабиться и, следовательно, не могла заснуть, поэтому совсем перестала высыпаться. Однако менее чем за пятнадцать минут Тина без особых усилий распутала для меня проблему, и я наконец все поняла. Все эти дополнительные шаги так утомительны. Помню, как я была ошеломлена, когда Тина объяснила, что большинство людей могут сделать эти выводы мгновенно, вообще без какого-либо дополнительного анализа. Удивительно… а еще душераздирающе мучительно, потому что я никогда не буду такой.
– Я просто… Так сильно хотела получить шанс показать ему, что теперь я другая. Что я уже не та девушка, какой была тогда.
– Но это то, чего хочешь ты. У него тоже есть право голоса. – Тина что-то записывает в блокнот, который лежит у нее на коленях. – Как ты думаешь, Джонатан хотел бы, чтобы ты изменилась?
– Разве не все такого хотят? Как можно не хотеть, чтобы кто-то изменился после того, как он причинил тебе боль?
– Изменить свое отношение к чему-то – не то же самое, что изменить себя как личность. Джонатана здесь нет, так что не могу за него поручиться, но за те годы, что я веду терапевтические сеансы, я разговаривала со многими людьми. И чаще всего слышу от них, что другой человек изменился. И ни один из них никогда не говорил так, будто это хорошо.
– Как ты думаешь, что мне делать?
Тина качает головой.
– Это твое домашнее задание на следующий раз. Я хочу, чтобы ты сама мне сказала.
8. Анника
Иллинойсский университет в Урбане-Шампейне
1991
Джонатан вышел из Линкольн-холла, когда мы с Дженис проходили мимо, направляясь на занятие. Он улыбнулся и поздоровался. Я промолчала.
– Кто это был? – спросила Дженис.
– Джонатан. Из шахматного клуба.
– Тот парень, которого ты обыграла?
– Да.
Я не хотела говорить о Джонатане. Мысль о том, чтобы обсуждать с Дженис какого-нибудь парня, всколыхнула слишком много неприятных воспоминаний. Я могла думать о Джонатане про себя, но не была готова говорить о нем вслух.
Дженис толкнула меня локтем.
– Есть причина, почему ты умолчала, насколько он хорош собой?
– Ты голодная? Хочешь, пойдем на ланч? Я хочу есть.
– Ах, Анника. Забавно, что ты думаешь, будто так легко отвертишься.
– Мне бы очень хотелось, чтобы ты перестала.
– И не надейся.
– Я не могу пройти через это снова. Не хочу и не буду.
– Не все парни плохие. Многие из них очень даже хорошие.
– Ну мы обе знаем, что я сама не способна заметить разницу.
– Не волнуйся. На этот раз ему придется сначала одолеть меня.
– В этом нет необходимости. Я уверена, что он обо мне даже не думает.
– Куда хочешь пойти на ланч?
– Вообще-то я записалась на смену в клинику. Там опоссум со сломанной лапой, его надо осмотреть. Бедняжка. Он такой милый. Видела бы ты крохотную шину, которую ему наложили.