Под покровом темноты начались земляные работы. Артиллеристы и минометчики устраивали себе огневые позиции: рыли котлованы для орудий, ниши под боеприпасы; саперы натягивали колючую проволоку на широкой луговине. До Ивановского было километра три, но место, где работали бойцы, находилось в низине и со стороны села закрывалось густым, в рост человека, можжевельником. Люди невольно вглядывались во мрак, туда, где лежало тихое и ставшее теперь таинственным село Ивановское.

Бровкин и Козырев работали рядом, копали твердую сухую землю.

– С командиром дивизии, значит, покалякал, - неодобрительно заметил Бровкин, присаживаясь покурить.

– А вам-то что, Василий Егорович? Вот и покалякал.

– А то, что ты еще и стоять перед полковником не научен, а туда же - в разговоры лезешь. Это штатская привычка. На войне болтовня - только вред. Человек, может, думает. Думает, как боевую задачу выполнить, а ты...

– Постараюсь учесть ваши замечания, Василий Егорович.

– Я же не старый вояка. Это вы чуть-чуть было "Георгия" не получили.

– Ах, Тихон, Тихон, возле смерти мы сейчас с тобой стоим, помолчал бы.

Кручинин, отдавая распоряжения, поминутно отвечая на вопросы взводных командиров, нервничал оттого, что уж слишком медленно углубляются зигзагообразные щели траншей, и ни на минуту не мог забыть о Зине. Ему казалось, что этой ночью не спит и она, что сидит с детьми где-нибудь в подвале, а над городом, как сегодня над Вейно, ходят немецкие бомбовозы...

6

– Нельзя оставлять, - сказал Загурин, поняв, что "эмку" уже не развернуть на дороге, и расстегнул сумку с гранатами.
– А ну, Василий, разом!

Гранаты ударили одновременно. Машина осела, в ней заплескалось дымное пламя.

– Теперь пошли!

И они канавой поползли в сторону от оврага. Пули били им вслед, срезая листочки подорожника, молодые ветви ракит, вскидывали песок. Странное было чувство. Нет, это не было страхом. Скорее, оно походило на недоумение, сметанное с какой-то азартной лихорадкой. За ними охотятся, но они во что бы то ни стало должны перехитрить, обхитрить, победить. Они сильнее, умнее, ловчей. Они советские люди, коммунисты, большевики. А там?.. Там гитлеровцы, фашисты, отбросы человечества, возомнившие себя "над всеми", "юбер аллес!" Нет, черт-а с два! Посмотрим, чей верх будет!

Загурин оглянулся, заметил позади, тоже в канаве, немецкие головы и несколько раз подряд выстрелил из пистолета в темные каски. В живых людей он стрелял впервые в жизни. Это получа лось совсем иначе, чем в те мишени, которыми изображались люди условные. Ермаков разогнулся на мгновение, швырнул гранату, и тогда оба броском поднялись на крутой склон, скрытые ельником, побежали к лесу. Загурин чувствовал сильную боль в ноге, но не останавливался. Только когда опасность миновала, где-то уже далеко от дороги, он повалился в мох. Ермаков снял с его правой ноги пробитый сапог и осторожно загнул штанину. Пуля повредила мышцу ниже колена.

– Царапина!

Такой бравадой Загурин старался ободрить и себя и Ермакова. Он сам достал бинт из сумки противогаза.

– Затяни-ка потуже.

А когда рана была забинтована, предложил отрезать голенище, чтобы ноге было спокойней.

– Что вы, товарищ политрук!
– Ермаков возмутился, - Такой хром гробить!

– Потом пришьем когда-нибудь.

– Вида не станет, товарищ политрук. Лучше я вам голенище закатаю.

И Ермаков ловко превратил сапог в подобие домашней туфли. С полчаса они брели опушкой вдоль дороги, укрываясь в спасительном ельнике. Загурин прихрамывал, останавливался. Во время очередной остановки он услышал оклик из чащи:

– Товарищ политрук!

Из-за сосен вышел командир четырнадцатого поста младший лейтенант Рубцов и поманил рукой в лес. Загурин и Ермаков пошли за ним. Навстречу поднялись еще четыре бойца. У их ног стояли аппараты полевых телефонов, лежали винтовки, мотки провода.

– Троих потеряли, товарищ комиссар, - доложил Рубцов.
– Пробивались лесом, кружным путем, километров двенадцать. Да все бегом, взмокли. Вот остановились передохнуть.

– Кого потеряли-то?
– спросил Загурин, оглядывая бойцов и стараясь вспомнить всех, кто был на четырнадцатом посту.
– Семенова, что ли?

– Так точно, товарищ политрук.

– Шургина тоже?

– Да, и. Шургина.

– И Авдеева?

Он представлял лица погибших, простых, хороших, веселых ребят; вздохнул, снял фуражку.

– Садитесь, - сказал обступившим его бойцам и сам опустился возле сосны, привалясь спиной к липкому от смолы шероховатому стволу. Посидели так, покурили, пораздумывали. Потом Загурин разложил на коленях карту:

– Вот что, ребята. Я вам тут маршрутик покажу, как до роты добраться. Смотрите.