Внутри все содрогалось от мысли, что придется есть. Но сестра отчаянно подталкивала меня локтем, намекая, что не стоит рассиживаться. Сама она мужественно жевала рис и маринованные соевые ростки, да еще и успевала подкладывать еду сидевшей напротив Су А – проявляла сестринскую заботу. Прямо-таки настоящая «донсен» – любящая младшая сестренка.

Я положила в тарелку кимпаб и салаты и зависла над ними еще на полминуты. Я даже шевелила челюстями, делая вид, что жую, но взять в рот эту отраву была не в силах. Мне повезло, что напряжение, повисшее из-за неловкой ситуации в начале, заставляло всех смотреть исключительно в собственные тарелки. Меня не замечали. Схватив салфетку, я украдкой смахнула в нее часть салатов и затолкала в карман. Остальное, давясь, впихнула в себя. Теперь надо было сбежать оттуда. Мне повезло – предлог скоро представился.

Ха Енг, все это время сидевшая словно в трансе, вдруг ни с того ни с сего затряслась в рыданиях. Мы с сестрой переглянулись и до того, как Су А успела произнести хоть слово, подскочили к ней.

– Ха Енг, что случилось, ты плохо себя чувствуешь? – наперебой затараторили мы. – Мы поможем, давай мы отведем тебя в комнату!

Ха Енг поднялась, поддерживаемая нами за плечи, и поплелась к выходу. Су А провожала нас благодарным взглядом, а вот остальные едва взглянули в нашу сторону. Похоже, им было плевать на плачущую девушку.

Ведя Ха Енг к ханоку, в котором они жили с Су А, мы с Катей обменивались торжествующими взглядами: все получилось как нельзя лучше. Ха Енг продолжала молчать в ответ на все наши расспросы и, войдя в комнату, тут же улеглась на матрас и отвернулась к стене. Мы поспешили выйти и со всех ног бросились к себе.

Схватив бутылки с водой, мы понеслись в туалет. Там мы пили и вызывали рвоту до тех пор, пока не почувствовали, что в желудке не осталось ни кусочка этой отравы. Запах аммиака, насквозь пропитавший деревянные стены, резал нос, а горечь, поднимавшаяся к горлу, сама по себе была тошнотворной.

– В следующий раз уйдем подальше в лес. Здесь могут услышать, – зашептала Катя.

Бом! Бом! Звук гонга заставил меня вздрогнуть. Мы наскоро проглотили таблетки активированного угля и выскочили на улицу.

Джи Хе уже успела вернуться и приглашала всех на лекцию. Мы забросили пустые бутылки в дом и направились в столовую – в этот раз лекция должна была пройти там. Когда мы вошли, стол уже был чист, и на нем стоял проектор для презентации. Все, кроме Ха Енг, были в сборе. Лекцию вела сама Джи Хе.

Уже с первых слов стало ясно, что это была не лекция – проповедь. Джи Хе рассказала о том, как была потеряна в юности, как сбежала от родителей и бродяжничала, напиваясь в неблагополучных районах Пусана, где она тогда жила. А потом ее спасло слово Ким Тэ Хо, которое и мы теперь должны принять.

Говоря, она едва не плакала, и я могла поклясться, что она не врет. Но… Неужели этому Ким Тэ Хо мало адептов? Зачем ему еще и мы?

Снова и снова Джи Хе повторяла, что мы должны открыться для учения, которое несет Ким Тэ Хо и которое, по ее словам, уже живет в нас. Джи Хе называла Ким Тэ Хо словом «могса». Его значения мы с сестрой не знали – помогли слайды. Рассказывая о международной деятельности того, что она до сих пор называла «молодежное движение „Лидеры новой Азии“», Джи Хе показала слайд, на котором Ким Тэ Хо сидел за круглым столом в окружении людей европейской внешности. Перед ним стояла табличка с именем на двух языках. По-корейски было написано: «Ким Тэ Хо могса». А по-английски: «Пастор Тэ Хо Ким».

Сомнений не осталось – мы оказались в лагере сектантов. Но несмотря на это, ни тогда, ни после мы не слышали ни от кого здесь о Боге. Это удивило меня, а позже я узнала, что даже само слово «Бог» позволено произносить только Пастору. Он один благословлен нести высшую волю. Ему одному она открыта и доступна. И так же, как о Боге, никто здесь не говорил и о нем самом. Все, что рассказывала нам Джи Хе, и все, что могли обсуждать остальные, – слова проповедей, сказанные Пастором когда-то. И ни слова о нем. Кто он на самом деле и где он сейчас – спрашивать было бесполезно. «Пастор всегда с нами», «Пастор в каждом из нас», «Пастор совсем рядом». До поры до времени все это звучало сектантским бредом, которому я не придавала значения. Тогда я думала только о том, как сбежать.

Наши знания о месте, где мы находились, ограничивались названием провинции. Где конкретно в Чолланам-до располагался лагерь и что еще было поблизости, мы не имели понятия. Мы не знали даже, как далеко находится так называемая «клиника», принимающая работников-волонтеров из лагеря, и как туда добраться. К тому же мы не были уверены, что нам вообще стоит там появляться: «клиника» могла оказаться и не больницей вовсе, а подразделением секты.

Мы должны были найти путь к ближайшему населенному пункту, откуда ходит транспорт до Сеула или другого крупного города. И выход был один – идти наугад через лес. А чтобы не быть пойманными, отправляться нужно было ночью.

Впереди был целый день, и мы решили раздобыть еды впрок, чтобы в пути не голодать. Сейчас от одной мысли о еде меня начинало мутить, но слабость, которая то и дело разливалась в теле, давала понять, что долго без еды я не продержусь. Моя собственная физиология работала против меня – я из тех людей, кто плохо переносит голод. Я не поправляюсь независимо от того, что и в каких количествах ем, – и это было поводом для зависти всех моих подружек до тех пор, пока они не узнавали, что, пропустив завтрак, к обеду я едва держусь на ногах.