Зимние трудовые будни города. Черный лед по обочинам дорог. Неспешно пыхтящие по снежной каше машины.

Психиатр принимал в третьей детской больнице. Отсидев небольшую очередь, я зашла. Мама осталась в коридоре. Мы так условились и обговорили все возможные вопросы и ответы. Но заготовки не понадобились. С порога я почуяла чужое и опасное. Врач был невысоким лысым кругленьким толстячком в круглых очках. Пухлые руки сложены на груди. Постоянная полуулыбка сопровождает речь.

– Здравствуй, Маша, сейчас посмотрим, что у тебя, – он нагнулся к карте. Но я увидела, что он не смотрит, а погружен в себя. Откинувшись на стуле, я тут же раздула защиту – радужный кокон, а потом посмотрела на врача. Он собирал яркий ком перед собой. Ком вытянулся крутящимся веретеном в сторону моего лба. Я была готова. Пропустила его мимо и оставила висеть. Доктор озадачился:

– Ничего особенного не пишут. Сейчас сам гляну, – он поднялся и подошел вплотную. Поднял блестящую железку:

– Смотри-ка сюда. Только глаз не отводи. Посмотрим реакцию зрачка.

Я поместила взгляд на железку, а внутренний взор отвела в сторону. Веретено в упор пыталось войти. Возник образ действий и знака. Веретено направила в стену, а у основания его, на уровне груди врача, представила увиденный знак. Видимый во всех деталях он повис и тут же прилип к телу. Врач икнул и пошел на место. Посидев с минуту, достал стакан и выпил воды из графина, который оказался за стопкой бумаг.

– А как у меня реакция зрачков? Вы увидели что-то плохое? – я старалась, чтобы улыбка была милой и напуганной.

– Нормальная реакция, – неспешно пробормотал он, – давай поговорим. Как память, восстановилась?

– Да.

– Но не сразу?

– Не сразу. А как в школу пошла, так совсем все хорошо и стало.

– А с одноклассниками как?

– Все нормально. Есть подружка.

– А учеба?

– Пока без сложностей.

– Хорошо. Позови маму, а сама в коридоре посиди.

Я вышла, пригласила маму. Мы кивнули друг дружке. Я мысленно поместила ей на лоб запрещающий знак. Он быстро истощится, но на полчаса его хватит. Мамы не было минут двадцать. Вышла она покрасневшая и напряженная. Выйдя из больницы, я спросила:

– Не томи, рассказывай.

– Такой дотошный попался. Все в глаза заглядывает и так, и этак. Всю вымотал. Про тебя расспрашивал. Какие изменения в поведении, да нет ли ничего необычного. Пришлось врать человеку! А может, он прав? Может, действительно есть заболевание? Говорит, такие больные все настойчиво отрицают. Я уж сомневаться стала. Да, думаю, как договорились, так и надо до конца стоять.

– Молодец мама! – выдохнула я, – а ты действительно думаешь, что они лучше знают, как надо?

– Но они же врачи.

– Это понятно. Уточню, как лучше мне, а не им? Не много ли берут на себя, решая такое? И ты засомневалась? На счет болезни.

– Если засомневалась, то тебе ничего не говорила бы. Что, я не понимаю что ли? В семью нельзя власть пихать. Никакую. И врачебную тоже. Короче, нет никаких особых изменений. Стала посмелее и даже подралась в школе. Это он из меня вытянул. Не могла удержать. Но это и так выяснить можно. В школе не утаят, если позвонит.

– Ну и правильно. Думаю, ничего страшного. Пошли звонить продавщице.

Телефон оказался Светланы Александровны, заведующей секцией одежды в Универмаге. Ее предупредили, она нас ждала в своем кабинете на втором этаже Универмага. Мы подошли, и продавщица, оглядывая нас, шмыгнула в подсобку. Через минуту появилась статная женщина с тугим пучком крашеных волос.

– Здравствуйте, это вы от Павла Сергеевича? – и, не дожидаясь ответа, махнула рукой, – пойдемте со мной.

Кабинет завешен вымпелами и картинками, по углам стоят коробки и стулья со свертками. Нас усадили на свободные места.

– Мне сказали, курточка нужна и обувь.

– Да, – ответила мама, поглядывая на меня.

Меня поставили, заставили снять верхнюю одежду и разуться. Пришла еще одна тетя, старший продавец. Осмотрела со всех сторон. Переглянулись с заведующей.

– На вас есть румынская курточка. Очень хорошая, но не совсем зимняя. Демисезонная, – выдала тетя, – пятьдесят рублей. И есть японская за восемьдесят.

Мне понравилась румынская. Она была темно-красная, у белым искусственным мехом на капюшоне. Сапожки принесли польские, за семьдесят рублей. Все подошло прекрасно.

– Еще могу предложить кроссовки «Томмис». Тридцать рублей.

Мы посоветовались с мамой и решили все же взять, хотя это были совсем последние деньги. Осталось только на обратные проезд и обед. Кроссовки чуть велики, зато можно летом в них форсить. Мама расплатилась. Заведующая отозвала ее в сторону. Недолго они переговорили и позвали меня.

– Маша, тут Светлана Александровна просит помочь.

– Машенька, мне тут рассказали. Не знаю, куда еще обращаться. Муж у меня болеет сильно. Рак у него. Не могла бы ты его посмотреть?