Она ничего не сказала, но снова улыбнулась, на сей раз смущенно.

– Вы красивая, – продолжал он.

Какая жалость, что на этом пароме нет бара и что этот паром не пересекает океан. Путешествие заканчивалось. Паром обогнул островок и вошел в гавань Кладова. Пассажиры столпились у дверей салона.

– Или я мог бы, – он не хотел упускать свой шанс, – позвонить вам, когда закончу. – Он махнул рукой на объятый сумерками городок за паромным причалом. – У вас есть здесь любимое местечко для вечернего бокала?

– В Кладове? – Похоже, его вопрос развеселил Мэдхен.

Она приподняла переднее колесо велосипеда, чтобы выкатить его из парковочной рамки.

Он вынул телефон из внутреннего кармана смокинга.

– Дайте мне свой номер!

Она подняла брови, поглядела в сторону. Потом взяла телефон из его ладони и, сосредоточенно нахмурившись, торопливо ввела вереницу цифр, после чего вернула ему гаджет. Паром быстро опустел. Кормовой отсек подняли, пассажиры гуськом прошли по короткому пирсу, где уже выстроилась очередь желающих отправиться на том же пароме в обратный рейс. Под причалом Кладова покачивалось на волнах лебединое семейство. А дальше, за пришвартованными судами, он заметил ныряющего баклана. Вид птицы вызвал у Бруно какие-то невнятные воспоминания, которые никак не хотели обрести четкие очертания.

Он скользнул взглядом по набережной в поисках машины, которую богач обещал за ним прислать. Представший его взору пейзаж подтвердил мощь парома в функции машины времени, которая перенесла их из фешенебельного Митте, вальяжного космополитичного Берлина в прижавшийся к склонам холма Старый Кладов, который скорее смахивал на сонную деревушку XIX века. Возможно, именно здесь и можно было обнаружить истинную немецкую жизнь со старинными каминами, упрямо остающимися достоянием истории.

Только теперь Бруно осознал, чем так развеселило Мэдхен его предложение зайти куда-нибудь выпить попозже. Хотя вдоль берега виднелись уютные пивные садики, он бы удивился, узнав, что в среду все они не закрылись сразу после заката. Пассажиры парома, опустив головы, гурьбой брели мимо массивных деревянных дверей пивных садиков, самозабвенно торопясь поскорее пересечь финишную линию своего маршрута и очутиться дома.

– Вы здесь живете? – спросил он.

Она покачала головой.

– Я приезжаю как… киндерситтер. Сижу с дочкой моей сестры.

– С вашей племянницей.

– Да.

Они перешли на противоположную сторону улицы. Мэдхен катила велосипед, придерживая его одной рукой. Они миновали рабочего, который стоял на коленях среди груды квадратных камней и один за другим вбивал их киянкой в землю, выкладывая из них сетчатый узор, знакомый Бруно по мощеным берлинским тротуарам. Бруно до сей минуты никогда не видел рассыпанные по земле камни брусчатки. Они были похожи на кости триктрака – и напомнили ему о цели приезда сюда. Тротуары Берлина были выложены бесчисленными игральными костями без цифр, накрепко забитыми деревянными молотками.

Когда несколько машин, дожидавшихся пассажиров парома, уехали, а толпа пешеходов разбрелась кто куда по городку на холме, Бруно заметил автомобиль, который он ожидал увидеть, – его прислали за ним. «Мерседес-Бенц», двадцатилетний, но в безупречном состоянии. Еще один результат действия машины времени. Шофер, с короткой стрижкой, с толстой шеей, просканировал Бруно, чей вид в точности соответствовал описанию, которое он дал богачу, с той только разницей, что сейчас он был не один. Бруно поднял палец, тот понимающе кивнул и поднял свое стекло. Мэдхен проследила за взглядом Бруно.

– Мэдхен… – Он осторожно зажал ее подбородок большим и указательным пальцами, точно выравнивал висящую на стене картину. Чем ближе он придвигал ее лицо к своему, тем меньше ему мешало пятно. Такое было впечатление, что он приглашает ее заглянуть внутрь, за мутную занавеску.

– Один поцелуй, на удачу.

Она закрыла глаза, а он наклонился к ней вплотную и слегка провел своими губами по ее. Бруно ощутил странную бесчувственность своих губ. Он и не заметил, как ему стало холодно. Тебя, Мэдхен, поцеловал призрак в смокинге. Хотя и не столь хорошо сохранившийся, как присланный за ним автомобиль.

– Я позвоню, когда закончу. – Он подумал о данном ей обещании. Одно подкрепляло другое.

Мэдхен сделала шаг назад, одарила его напоследок удивленной улыбкой, потом оседлала велосипед и исчезла, сначала провалившись в мутное пятно в его глазах, а потом взлетев по дороге вверх по склону. Когда Бруно опустился на заднее сиденье автомобиля, ее уже не было видно. Он снова обернулся на берег, оглядел плавающих в гавани лебедей и подпрыгивающего на волнах бесстрашного баклана и кивнул шоферу. «Мерседес» стал карабкаться вверх по склону, по той самой дороге, по которой она уехала, – единственной, ведущей в Старый Кладов.

Вольф-Дирк Кёлер, богач, сам открыл дверь своего кабинета. Шофер провел Александера Бруно в дом, в шикарный вестибюль, купающийся в приглушенном свете, и тихо постучал в дверь, которая сразу открылась, выпустив волну света, тепла и дымного аромата горящих поленьев. В камине полыхал огонь. Кёлер, которого Эдгар Фальк назвал «сказочно жирным китом» [3] , едва доходил Бруно до подбородка. А он давно уже привык ничему не удивляться. Наивные простофили, страдающие гемофилией транжиры, азартные игроки с непомерным тщеславием – за долгие годы все эти типажи прошли перед ним разноликой чередой. Кит мог напоминать кита – или кильку. Истинный размер тела Кёлера демонстрировал его роскошный особняк. А истинную одежду – его деньги. Бруно приехал сюда, чтобы по возможности раздеть его за один вечер. Деньги не могут никого облагородить, за исключением тех ситуаций, когда ты в них сильно нуждаешься. А после всего, что случилось в Сингапуре, после его бегства в этот город, представлявший собой сомнительное убежище, Бруно отчаянно нуждался в деньгах.