Шрифт:
Десятки и сотни выдвигались по месту назначения.
Мятежная Рязань
Неизвестный летописец, сидя в холодной монастырской келье, освещённой только чахлой лучиной, старательно выводил буквицы:
«Беда пришла на рязанскую землю, ибо нет в ней правителя, а тати поганые набегают безнаказанно. И когда тому станет вершие, ведает только Господь наш Вседержитель да великий князь владимирский Всеволод Юрьевич».
Среди груд свитков, харатий и кусков папируса, в чахоточной пыли и монашеском убожии зарождалась мысль, которой суждено пройти через века и в первозданном виде сделаться достоянием потомков.
«В миру шумят жития: князья бранятся, смерды гнут хрип, всечасно творится зло и неправедные деяния; темнеет лик простого ремесленника и чёрного смерда от горестных трудов… Но летописцу надо свершать своё, ибо его немолчное свидетельство завещано самим Господом, давшим счастье постичь тайну нанесения словес на пергамент.
Кто поведает миру о землях русичей, кто без ущерба истине расскажет о её нынешнем и прошлом? А ведь нам так необходимо знать своё прошлое, каким бы горестным оно ни было. Ибо страна без прошлого – безжизненная территория, подобная телу без души.
Ушёл человек, как никогда и не бывало. Остался только холмик земли, прикрывший ту скорбную юдоль, в которую он спустился в последний раз, чтобы уже никогда из неё не подниматься… Что есть мы в своей убогости телесной, а что есть наша безмерная отчина? Да будет всегда над ней Свет Божий! И да прославится она во веки веков. Аминь».
В Древней Руси во всех монастырях был свой летописец, который записывал происходящее, порой следуя указке правителя, порой по своему собственному почину. И если бы все эти записи дошли до наших дней, мы могли бы иметь полную картину гораздо более древних лет, но увы…
Безжалостные пожары бесконечных человеческих войн, в горниле своём уничтожая бесценные рукописи времён, делают невозможным познание исторической истины, которую потом исконные враги Отечества пытаются всячески искажать и фальсифицировать в своих нечистых целях.
Прошлые пожары нынче отзываются незнанием и заблуждением соотечественников, равно как и злопыханием чужаков.
…Игумен Арсений покосился на тщедушного монашка, переломившегося в поклоне.
– Не мне, грешному, усердно так надобно кланяться, а Господу нашему, дабы вразумлял почаще… Лучше дело сказывай, Епифаний.
– Наказ твой выполнен, отец настоятель, сказание составлено.
– Велю: садись и чти.
Монашек присел на лавку за дубовым столом и развернул харатью.
– Чти с выражением, дабы всяк недочёт ясен сделался, ибо летописное то сказание вершится по указке самого князя рязанского Романа Глебовича, – назидательно произнёс игумен.
Богословской обители, расположенной от столицы княжества в двадцати пяти верстах вниз по течению Оки, исполнилось всего пять лет, а её основатель и бессменный игумен Арсений уже был почитаем всеми окрестными жителями за подвижника, чуть ли не святого.
В монастырь за последнее время несколько раз наезживали и рязанские князья. Пили из святого источника, дивились на кельи первых монахов, вырытые глубоко под землёй, истово крестились на чудотворную икону апостола Иоанна, писанную в Византии шесть веков назад.
Рязанскому князю и его братьям игумен пришёлся по душе: вёл себя уважительно, но с осознанием собственного достоинства, предначертанного высоким духовным званием, прописных истин не изрекал, но оставался интересным собеседником; золотых иконок на себя не вешал, крест на нём был обычный оловянный, ряса суконная. Сразу заметно, что о собственном благе игумен Арсений печётся менее всего. Даже его келья, расположенная в одной из построек, мало чем отличалась от братских, разве что была чуть подлиннее да украшена резными полками для книг и свитков.
– Отче, велишь починать? – тихо спросил монашек.
– Да, дитятко, починай, – задумчиво ответил игумен.
Он знал, о чём пойдёт речь, ибо сведения для летописания почерпывались со слов самого рязанского князя Романа Глебовича.
Его составление и запись были поручены Епифанию, которого за неуёмную жажду знаний и страсть к письму игумен Арсений прочил в монастырские летописцы.
– «Храни, Господь Вседержитель, Рязань-матушку и её богонравного князя Романа Глебовича! – торжественно начал Епифаний. – Ещё не простёрлась над рязанской украиной благодать христианской веры, а первый рязанский князь Ярослав Святославич, во имя Господа потерявший единородного сына Михаила, вступил в богопротивный град Муром с иконой пресвятой Богородицы. И укротились язычники и крещены были в водах Оки, яко кияне Владимиром Красно Солнышко во Днепре. И воды враз сделались небесно-голубыми и сияли многократно…»
История рязанских правителей была изложена подробно, ничего не упустил монашек, можно поощрить.
– Покудова довольно, – устало молвил игумен. – Хвалю за труд сей! Теперь поди, думать стану…
Епифаний вышел из покоев игумена окрылённый.
«Ишь ты, будто вырос на вершок и могучей стал, – по-доброму улыбнулся отец Арсений, – доброту исторгая, мы приближаемся ко Господу».
Это были слова преподобного Антония Печерского, которого Арсений считал своим духовным прародителем.