Сейчас он был занят парнем лет восемнадцати с бритой головой, но с длинным оселедцем, как у индейца из племени махауков, выкрашенным в цвет оперения фламинго. На ногах были говнодавы со шпорами. Черные джинсы и такого же цвета кожаная куртка покрыты металлическими заклепками, Металлические цепи, свисающие с эполет, ритмично позвякивали, когда парень мастерски работал рычагами, гоняя мяч по лабиринту. Он уже выигрывал целую кучу фишек.

— Это может длиться вечно, — грустно сказал Нанги. Томи раскрыла свое удостоверение и сунула его под нос панку.

— Чего тебе? — буркнул тот недовольно.

— Вали отсюда, а не то я тебя заберу.

— Да ну? — осклабился парень. — А за что?

— За нарушение общественного порядка, сынок, — медовым голосом пропела Томи. — Какой может быть порядок при таких волосах? — Покосившись на пистолет, который ему Томи ненароком показала, парень счел за благо «отвалить».

— Ну, а теперь что? — спросила Томи.

— Сейчас увидим, — ответил Нанги, передавая ей фишку. — Поиграйте пока, да с огоньком.

Томи опустила в прорезь фишку, начала играть. А Нанги тем временем обошел аппарат кругом и, остановившись с его правой стороны, нагнулся. Там должна быть маленькая дверца, которую Барахольщик при нем открывал, чтобы достать фишки. Сердце Нанги встрепенулось. В третьей сверху дверце была замочная скважина.

— Что вы там делаете? — спросила Томи.

— Последний раз, когда мы встречались, Барахольщик привел меня сюда. Отчасти это было из соображений безопасности. Тут всегда стоит такой шум, что никакая электроника не поможет подслушать разговора. А отчасти потому, что Барахольщик любил сюда приходить, чтобы обдумать что-нибудь за игрой. Но он играл за одним и тем же аппаратом. Я все удивлялся почему, пока не заметил, как он открыл одну из дверок, где они хранят фишки.

— Ловкость рук и никакого мошенничества?

— Возможно, — ответил Нанги, — но не только это. УЧИТЫВАЯ ХАРАКТЕР ЕГО РАБОТЫ, МОЖНО ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО ЕГО ТАЙНИК НАХОДИТСЯ НА МЕСТЕ, ДОСТУП К КОТОРОМУ ОТКРЫТ КРУГЛЫЕ СУТКИ. Так сказала тогда Томи о Барахольщике, и это навело Нанги на мысль попытать счастья в зале игральных автоматов.

Он достал ключ, который был обнаружен приклеенным к ноге мертвого Барахольщика, и, читая про себя молитву, вставил его в замочную скважину. Повернул его направо. Никакого эффекта: ключ не пошевелился. У Нанги оборвалось сердце. Затем он попробовал повернуть его налево.

Дверца открылась.

Нанги сунул руку внутрь, пошарил везде. И его рука нащупала что-то приклеенное клейкой лентой к верху ящичка, в который проваливаются проигранные фишки. Нанги судорожно дернул предмет и, порвав ленту, вытащил его наружу. Это была микрокассета.

Вот это называется сорвать банк!

Николас мчался по скоростному шоссе, пересекающему весь Лонг-Айленд. Стрелка спидометра часто заходила за отметку 95 миль в час. Жюстина свернулась калачиком рядом, на месте пассажира. Плечи ее по-прежнему были закутаны в соседское одеяло. Время от времени она вздрагивала во сне и тихонько всхлипывала. Николас положил ей руку на бедро, как бы защищая.

Было 04.30 утра, и небо отливало перламутром, как раковина жемчужницы. Облака на горизонте подернуты бледно-оранжевым цветом.

Николас поднял верх своего «Корвета». Ветер трепал его волосы и выдувал из них отвратительный запах пожарища.

Им с Жюстиной пришлось одолжить у соседей кое-что из одежды: весь их гардероб сгорел.

Через каждые двадцать секунд Николас поглядывал на миниатюрный детектор радара, скрытый под щитком от солнца, хотя он и знал, что детектор запищит, учуяв полицейскую машину, караулящую в засаде нетерпеливых водителей вроде него. Наблюдение за детектором отвлекало от безрадостного пейзажа за окном.

Он одолел расстояние от Вест-Бэй Бриджа до Нью-Йорка за час пятнадцать. Когда он снизил скорость, чтобы войти в тоннель Куинз-Мидтаун, Жюстина проснулась.

— Который час? — спросила она, потягиваясь.

— Еще рано, — ответил Николас, въезжая в тоннель. — Спи себе спокойно.

Жюстина протерла глаза.

— Очень уж противные сны, — сказала она. — Призраки прошлого все тревожат. — Она повернулась к нему. — Ник, мне приснился Сайго. А потом он превратился в тебя.

Николас вздрогнул, вспомнив слова Канзацу: ТЫ БОЯЛСЯ ТЬМЫ ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ. И его ответ: ЭТО ЗНАЧИТ, ЧТО Я И САЙГО — ОДНО И ТО ЖЕ. ОН — ЭТО Я, Я — ЭТО ОН.

— Этого человека зовут не Сайго, а Сендзин, — сказал Николас. — Я хочу, чтобы ты поняла разницу между ними. Сайго был непрошеным злом. Сендзин преступил границу, отделяющую добро от зла. Понятие морали для него не существует. Он живет — или ему кажется, что он живет — вне этих категорий.

— Так живет или не живет?

Они уже вынырнули в Манхэттене, и Николас устремился к центру.

— Не уверен, что знаю это, — ответил он. — Но это и не главное. Узнать бы, что сейчас у Сендзина на уме. Узнав это, я пойму до конца, что это за человек.