Оставшись наедине с начальником, женщина подошла поближе.

Чжилинь внимательно разглядывал ее, но в неверном свете лампы трудно было сказать даже, сколько ей лет. Порой казалось, что ей не больше двадцати, порой она казалась старше. Одно только можно было сказать определенно: женщина была исключительно красива. Чжилинь подумал, что ей очень идет ее имя: Цин Мин значит «чистая ясность».

На ней была одежда, какую обычно носят крестьянки в южных провинциях, но у Чжилиня создалось впечатление, что она пришла издалека.

— Присаживайтесь, — пригласил он.

— Спасибо, постою.

— Чаю хотите?

Она молча кивнула головой, и Чжилинь прочел в ее глазах благодарность. Разливая чай, Чжилинь кликнул своего помощника и попросил его принести чего-нибудь поесть.

Виновато улыбнулся Цин Мин. — Сегодня у меня был такой напряженный день, что не удалось даже поесть. Надеюсь, вы не сочтете невежливым, если я во время нашей беседы заморю червячка? Да и вам не мешало бы подкрепиться с дороги. Мой помощник принесет нам чего-нибудь.

— Да что вы, не надо, — отказывалась женщина, но все-таки подсела к столу, когда еда была принесена, и поела с видимым удовольствием.

Чжилинь лишь едва притронулся к еде — так, за компанию. Он все потихоньку наблюдал за женщиной, удивляясь деликатности, с которой она ела, несмотря на голод. Такая скорее умрет, чем попросит кусок хлеба, -подумал он.

Сидела она на кончике стула, ив ее позе все время чувствовалась какая-то напряженность. Поев, она вытерла рот. Чжилинь подлил ей чая.

— Мне было очень трудно решиться придти сюда, — сказала она, пряча глаза. — А когда я услыхала ваше имя, у меня появилось желание вообще сбежать. Мне так стыдно, что я едва могу сидеть здесь перед вами.

Чжилинь ничего не сказал, понимая, что ему сейчас лучше помолчать.

Женщина подняла голову, и он увидел в ее черных глазах отражение мерцающего огня лампы.

— Я внучка Цзяна.

Цзян.Это слово заставило Чжилиня вздрогнуть, будто она плеснула на него холодной водой.

— Цзян, — пробормотал он, вспомнив сад в Сучжоу и старика, научившего его так многому.

Его исчезновение совпало с началом взрослой жизни Чжилиня.

Он взглянул на красивую молодую женщину, сидевшую перед ним. Он понимал, что ему не надо ей говорить той о роли, которую сыграл ее дед в его жизни. В ее глазах он прочел, что она прекрасно обо всем знает.

— У меня никого нет, и мне некуда идти, — сказала она. — Мой муж погиб три месяца назад в бою под Гуанчжоу. С семьей его у меня отношения как-то не сложились. Его мать всегда относилась ко мне, как к чужой, а теперь и вовсе плюется при одном моем появлении. Да я и сама понимаю, что в такие лихие времена я им только лишняя обуза... Самой мне ничего не надо. Ради себя я не пришла бы сюда, прося о помощи. Но есть кое-кто, о ком я обязана позаботиться. — Она приложила руку к животу. — Мой еще нерожденный ребенок заставил меня позабыть о гордости и придти к вам.

Она опустила глаза и сидела с минуту молча.

— Моя бабушка жила в доме Цзяна. Она была его возлюбленной. И это от нее я услышала ваше имя. Цзян ей часто говорил о мальчике, который приходил в его сад. Он говорил о нем как о своем духовном сыне... Но вы, конечно, не подумайте, что я навязываюсь вам. Мало ли кто что чувствовал и что говорил?

Все это было так неожиданно, что Чжилинь не сразу смог собраться с мыслями.

— Время, проведенное с твоим дедом, — сказал он наконец, — никогда не изгладится из моей памяти. Если бы не он, я даже не знаю, где бы я сейчас был. — Он огляделся по сторонам. — Во всяком случае, не здесь.

Еще бы, -добавил он про себя, — все мои планы в отношении будущего Китая не могли бы родиться в моей голове без уроков, преподанных мне Цзяном в детстве.

Он настолько проникся важностью момента, что встал из-за стола.

— Симпатия между твоим дедом и мной была взаимной. И я рад, что ты решились все-таки придти сюда. — Он поднял ее на ноги, притронулся рукой к ее животу. — Твое дитя — член моей семьи, так же, как и ты. Семья Цзяна — моя семья. Сегодня, — продолжал он, — я устрою тебя на ночь здесь. Особого комфорта не обещаю, но питанием обеспечу. Мы ведь не хотим, чтобы наш малыш голодал, верно? И завтра же я начну готовить все, что тебе понадобится в дороге. Путь будет далекий и тяжелый. Возможно, твой ребенок родится прежде, чем ты достигнешь места назначения.

Цин Мин подняла на него глаза. Скованность, которая ощущалась в ней, теперь совсем пропала.

— И куда же я еду?

— Через Бирму в Гонконг, — ответил Чжилинь. — К человеку по прозвищу Цунь Три Клятвы. Я снабжу тебя, так сказать, рекомендательным письмом. — Он улыбнулся. — И, конечно, приданым для ребеночка.

Каждое 18-е января Юмико (с того момента, как Шен Ли присоединилась к людям японской национальности, эвакуировавшимся из Шанхая на родину, она называла себя этим именем, данным ей отцом) отправлялась со своим сыном на крохотное кладбище на окраине Камиоки — маленького городка, примостившегося на склоне горы.