И заблудились. И когда над бездной

явился город, белый, словно снег,

мы поняли, что город был небесным —

не тем, что нам привиделся во сне.

Горел рассвет. Как рог единорога,

белела башня в мареве огней.

И оставалось два шага до Бога.

И стало страшно. Но еще страшней

вернувшись, оказаться в том же зале,

где истины не видно из-за тел.

И стало ясно, что меня узнали.

Не те.

Не так.

И даже не затем.

Безымянный ваятель камней и гор,

и влюбленных бюстов, замерзших в сквере,

чья любовь прекрасна, как приговор

приговоренному к высшей мере,

если ты – создатель, то кто есмь аз

на земле, где давно уже места мало,

где фонарь, как единственный глаз, погас,

утонув в зеленой воде канала,

где апрельские воды из года в год

пожирают хищно и неустанно

прошлогодний снег, как дворовый кот

пожирает пролитую сметану.

Если ты – создатель, то аз есмь кто?

Словно скрипка, спрятанная в футляре,

я лишь звук, разгуливающий в пальто,

за бесценок купленном на базаре,

где в цене манекены, меха, труха

бытия, я давно осужден условно

как последний рецидивист стиха

и адепт религии правословной.

Это цвет вытесняет цвет,

уменьшая короткий век его.

Это боль сочится, как Новый Завет

просачивался из Ветхого.

И как будто бандитской финкой – в бок —

я нанизан, как туша – на вертел.

Это во мне умирает Бог,

который в меня так верил.

Что музыка?

Один звучащий воздух,

украденный у ветра и калитки.

Мы тоже кем-то сыграны на скрипке.

И, словно тополиный пух, на воду

садящийся, мы тоже безъязыки,

как первый снег или ребенок в зыбке,

как легкий скрип январского мороза.

Исторгнутые, словно сгоряча,

размашистым движеньем скрипача,

ни замысла не зная, ни лица,

обречены до самого конца

искать следы шального виртуоза.

Ничего не прошу – ни хлеба, ни очага.

На иконе окна под музыку листопада

догорает тополь,

гаснут Твои стога

потому что – осень.

И мне ничего не надо.

Догорает тополь.

Время медленно движется к октябрю.

И, мгновенные истины у дождя воруя,

нет, не «дай» говорю,

«возьми», – Ему говорю.

Потому что сегодня я дарую.

Сырое одиночество огней.

Промокший бюст народного артиста.

Летит квадрига клодтовских коней

сквозь мелкий дождь, как колесница Тита,

с Большого – в направлении Кремля

над стройкой, подпираемой кружалом,

над сквером, где трезвонят тополя

набатом перед будущим пожаром.

По улицам горбатым и косым,

неудержимо следуя прогрессу,

летит сквозь дождь Веспасианов сын,

влюбленный в иудейскую принцессу.

Уже давно распяли на заре

юродивого юного раввина.

И напряженно дремлет на золе

сожженная российская равнина.

И с Храма, заслонившего пустырь,

смывает дождь остатки позолоты.

Молчит Христос. Безмолвствует Псалтирь.

Не спят в Кремле кремлевские зелоты.

И поутру, покинув Мавзолей,

всесильный Ирод на всеобщем рынке

недоуменно бродит средь людей

и милостыню просит на Ордынке.

А люди, вырываясь из оков,

копают в рост ненужные окопы.

И, заглушая сорок сороков,

заводит Бах тревожные синкопы.

А дождь идет, холодный, проливной,

глухим напоминанием о Боге.

Я молча дирижирую луной

и больше не мечтаю о свободе.

Покуда мы свободою горим,

горят костры, смещаются границы.

Тоскует Русь.

Изнемогает Рим.

И Ирода украли из гробницы.