— Как насчет того, чтобы немного помолчать и дать мне высказать свое предложение? — сказал Ретиф, уже начиная, видно, терять терпение.

— Отлично, кто берет твой плащ?

— Пусть он останется при мне. Перестановки будут касаться вас двоих, я для них просто не гожусь.

— Э, что я слышу? — протянул Глут.

— Что ты забрал себе в голову? — с подозрением спросил Инарп. — Какая-нибудь неприятная штука?

— На первый взгляд гораздо неприятнее, чем вы думаете, — спокойно ответил Ретиф. — Скажите мне, Инарп, вы хотите, чтобы Лумбага была приведена в повиновение диктатору?

— Ты шутишь? Нам нравится калечить друг друга, не отрицаю. Но у нас есть история, которая никогда не знала ни одного диктатора. У нас есть хорошая память, и она подсказывает нам, что наши предки никогда ни перед кем не пресмыкались. Забудь о диктаторе, Ретиф.

— Рад бы, но, боюсь, что парень по имени Уш плюет на ваших предков с высокой колокольни. Просиди мы здесь еще хоть один день — и завтра уже будет поздно. На Лумбагу обрушится Уш.

— Так чего же мы здесь ждем?! Давай мой план! — требовательно заявил Инарп.

— Давай лучше мой! — крикнул Глут.

— Джентльмены, — прервал их Ретиф. — Вы ссорьтесь между собой сколько хотите, но знайте, что приходит момент, когда лучше сесть спокойно и подумать о последствиях. В эту самую минуту Уш и его ребята накладывают последние штрихи к плану, который они разрабатывали в подполье не один год. Их войска уже находятся на марше. Скоро они оккупируют город. А мы сидим в сорока футах под землей, у черта на куличках, и еще упражняемся в диспутах и спорах.

— Э… М-да… — тихо промычал Глут.

— Что и говорить — поганое это занятие, — хмуро согласился Инарп.

— Выбор перед вами, — сказал Ретиф. — Ваши предложения хороши ровно настолько, чтобы добежать до конца коридора. Но потом нас прихлопнут, будьте в этом уверены. Нужен план, который бы обеспечивал нам стопроцентный успех!

— Согласен, — начал Глут, — но…

— Я не знаю, что ты задумал, — заговорил Инарп. — Но печенкой чувствую, что мне это будет не очень-то по душе.

— Охотно допускаю, — сказал Ретиф.

Затем в нескольких словах он изложил свою программу побега из тюрьмы. В воздухе повисла липкая тишина.

— Ретиф! А я думал, ты классный парень, хоть и чужеземец, — слабо сказал Инарп.

— Если бы я сам не слышал этого сейчас собственными ушами, — пробормотал Глут, — я бы не поверил…

— Ну, ладно, достаточно эмоций. Как вы насчет этого? — спросил Ретиф. — Помните: у нас очень мало времени.

— И ты хочешь, чтобы я теперь был спокойным? — вскричал Инарп. — Да за это, знаешь, что полагается?..

— А что, если об этом прознают мои приятели? — обиженным голосом спросил Глут.

— Это против традиций! — пожаловался Инарп.

— Это против природы! — вскрикнул Глут.

— Это содомия!

— Я буду вынужден опуститься до его уровня!

— Это не пройдет!

— Может, мы сначала все спокойно обсудим? Только быстро. Или вам надо все хорошенько взвесить? За полгода успеете? Или за год? — резко спросил Ретиф. — Послезавтра каждый лумбаганец будет отправлен на ферму, где его разберут на части, а потом опять соберут по установленному образцу. И никто не будет спрашивать, что ему нравится, а что нет!!!

— Нет, ты хочешь, чтобы я… — изумился Глут, — и этот прохвост?..

— Этот урод и… я?! — выкатил глаза Инарп.

— Да, именно так, — сказал Ретиф с самым решительным видом.

— Можешь ты по крайней мере не зажигать пока огонь? — тихо сказал Инарп.

— Мне бы глоток земного коньяка! — прошептал Глут.

— Сейчас, — сказал Ретиф и погасил зажигалку. Комнату заполнила абсолютная темнота. Ретиф чувствовал около себя какое-то движение, тихое бормотанье, ругательства вполголоса. Он встал и, чтобы размять ноги, стал ходить по камере вдоль дальней стены. Шесть шагов вперед, шесть назад… Время шло…

Наконец, в том углу, где находились Инарп и Глут, наступила тишина. Ретиф чуть еще подождал и спросил:

— Готовы, джентльмены?

— Мы… Я… Вроде того, — ответили оттуда неожиданно сочным густым голосом. Затем еще громче и отчетливей: — Я готов, Ретиф.

Он зажег огонь и осветил камеру. Перед ним не было ни коренастого Инарпа, ни тощего Глута… С ноги на ногу переминалось высокое, с великолепной мускулатурой существо. Сильные руки были скрещены на груди, четыре глаза за широкими породистыми бровями светились интеллектом.