Пришла с работы мама. Я кинула конверт на стол.

– Настюша, девочка моя, я всё знаю, мне папа рассказал.

Она подошла ко мне, обняла.

Ага, всё понятно: Олин отчим работал вместе с папой. Поэтому не удивительно, что моим уже всё известно.

– Что именно папа тебе рассказал? – спросила я в надежде услышать детали, которые помогут разобраться в этой непростой ситуации. Странно, что Лёлька не выложила мне свою тайну. Да, я не разделяла её готические увлечения, но мы всегда нормально общались и могли поговорить обо всём.

– Да ничего конкретного. Евгений Борисович не пришёл на работу. Позвонил, вкратце уведомил о трагедии – вот и всё. Подробностей не знаю. Папа мне позвонил. Иди, говорит, быстрее домой, а то Настька там одна. Наверняка у них в школе всё известно. Вот я и отпросилась с работы.

– Спасибо, мам, мне правда как-то не по себе.

Хорошо всё-таки, что мама пришла пораньше.

– Давай я чайку сделаю с мятой. Попьёшь, успокоишься. А потом расскажешь, что у вас там в школе…

Чаю совсем не хотелось. Да и вообще, ни есть, ни пить – ни малейшего желания.

Мы присели на диван. И тут я вдруг разревелась: сегодняшние события дали о себе знать. Вот сижу здесь, живая-здоровая, рядом с мамой. А Олька… Её больше нет, мы с ней никогда не встретимся. А Лёлькина мама? Как она теперь? Даже думать об этом не могла – ревела и ревела… Мама ничего не говорила – только не переставая гладила по голове.

Сказать маме про письмо или нет? В принципе, ничего особенного написано не было… Но вдруг она будет волноваться, что меня это как-то коснулось? Всё-таки письмо передано было мне… Ладно, пока не скажу. Впрочем, Олькиным родителям, наверное, нужно.

– Мам, я схожу к тёте Свете?

– К Олиной маме?

– Ну да.

– Даже не знаю, – неуверенно произнесла мама, – ей сейчас наверняка не до приёма гостей.

– Я всё-таки схожу.

– Ну… Если считаешь, что нужно…

Мама не стала настаивать на своём. Характер у неё мягкий – не то что у меня. «Ты вся в папу», – часто твердила она.

Это точно. Папа у меня военнослужащий, офицер. Я считаю так: строгий, но справедливый, с чувством собственного достоинства и чести.

«Такая же целеустремлённая, – добавляла мама, – только цели и интересы часто меняются, как и цвет твоих глаз».

Ну, уж и не знаю… Все поступки, которые я совершала, казались мне логически обоснованными. И цели на ближайшее время для себя распределила. Про глаза – это верно. Есть у меня такая прикольная особенность – глаза-хамелеоны. Ребята восхищались, девчонки завидовали. А мне самой это доставляло определённые проблемы, самая главная из которых – то, что нужно иметь множество разной косметики. Трудно предугадать, с каким цветом глаз придётся выйти в люди: с карим, зелёным или голубым.

Я вышла из дома с конвертом. Отдам Олиной маме, и та пусть сама решает, что с ним делать.

Строиловы жили недалеко – минут пять пешком.

Вот и знакомый дом, Лёлькин подъезд. Как страшно заходить: в квартире её нет и уже никогда больше не будет.

Немного посидела на скамейке.

Дверь вдруг открылась, и из подъезда вышел… Олькин родной отец! Меня он вряд ли помнил, прошёл мимо. Забыла, как его зовут, а потому просто крикнула вслед:

– Подождите, пожалуйста! Я Олина одноклассница!

Мужчина обернулся:

– Это вы мне?

Подбежала к нему:

– Да. Извините, я не знаю вашего имени…

– Михаил Иванович, – представился Олин отец.

– Очень приятно, – ответила я, – меня зовут Настя, мы с Олей учились в одном классе.

– Приятно познакомиться, – вежливо ответил мужчина. Было видно, что он не понимал, зачем его остановили.

Я не знала, что обычно говорится в таких случаях, потому сразу перешла к делу:

– Оля перед смертью передала мне конверт. Сказала вскрыть пятнадцатого марта. Вот я сегодня и открыла.

Михаил Иванович побледнел и произнёс:

– Давай-ка присядем, и ты мне всё расскажешь.

Я ему сообщила, как Лёлька передала мне конверт.

– А где же письмо? – поинтересовался Олин отец.

Я передала ему конверт – пусть сам читает.

– И кличку-то себе какую подобрал, – задумчиво произнёс Михаил Иванович, дочитав. – Что она означает?

– Не знаю.

– Какой повод для шантажа здесь упоминается?

Я в ответ лишь пожала плечами.

– Можно мне оставить письмо себе?