– Ну, брат. Десятник я, Николай Фомич. Старший здесь, – он хлопнул по ножнам.

Точно, вспомнил я, сабля в Сибири – не оружие. Это как золотая цепь у правильных пацанов, показатель статуса.

– Идем мы в Илим-острог. Вот уже почитай осьмую седмицу идем. Скоро и до места доберемся.

– Понял я, дядька, – кивнул я. Почему-то мне показалось, что обращение «дядька» здесь будет уместным. Похоже, угадал. Или, по крайней мере, не сильно спалился.

– А и ладно. Как топор держать да из пищали стрелять не забыл?

– Помню. – Я подумал, а ведь и, правда, помню! – Людей не помню.

– Вспомнишь, – промолвил один из соседей. – Я – Тимофей. Это – Игнат, Трофим, Матвей, Пахом и Кузя. Мы – Енисейские. А вы с Макаром и Алехой аж от Тобольска идете. Вспомнил?

Я покачал головой.

– Крепко, видать, тебя хозяин помял, – опять заговорил старшой. – Слыхал я, что и хуже бывает. В Томском остроге, когда киргизы напали, одного так приложило, что потом совсем убогий стал. Только пузыри пускал да лыбился. Так убогим и помер. Тебе, считай, повезло. Ладно, будет лясы точить. Медведь твой уже и сварился, и запекся. Давайте трапезничать и спать. Завтра надо до Илима дойти.

Ага. И «мой» медведь в дело пошел.

Народ стал доставать из-за голенищ сапогов ложки и ножи. Интересно, а у меня как? Осторожно полез за голенище. Тут они, мои хорошие. С голоду уже не помру. Хлебанул варево. Пресновато. Картошки бы туда. Травы какие-то незнакомые… Но есть можно. Тем более, что желудок уже намекал, что неплохо бы его наполнить. Ели все из общего котла. Зато запеченную медвежатину десятник выдал каждому по изрядному куску. Запеченное мясо – это вещь. Хлеба не хватает. Ну и ладно. А время хорошее. Наверное, начало мая. Комаров с мошкой еще нет, а снега уже нет. Поел, и жизнь стала стремительно налаживаться. Сейчас бы какую-нибудь историю местную послушать.

Вопреки моим ожиданиям, баек травить не стали. Быстро опустошили котел, скинув его мытье на баб, а сами стали расползаться на ночевку. Впрочем, не все. Двоих десятник оставил сторожить. Видимо, союзникам доверяли не особенно. Мне казалось, что я едва успел заснуть, как меня принялись тормошить. С трудом продрав глаза, я уставился на парня – кажется, Тимофея, которого старшой оставил сторожем. Было еще совсем темно.

– Давай посторожи. Потом под утро Макара разбудишь. Так десятник сказал.

– Окей, – кивнул я. И захлопнул рот, поскольку осознал, что ляпнул, не подумав.

– Что?

– Встаю, говорю.

– Ну, давай. А я спать пойду, – засмеялся он.

Надо так надо. Как говорится, назвался груздем – продолжай лечение. Я огляделся. В телеге нашел топор и ручную пищаль. В смысле ружье времен царя Гороха. А где у нас порох водится? Ага. Вот мешочек. И пули рядом уже вылитые. Здесь тебе не обойма. Каждый льет пули себе. Архаика, блин. Хорошо еще, что я эту архаику более или менее представляю.

Я уселся у костра рядом с напарником – Трофимом, кажется. Трофим был невысоким парнем с простым, немного курносым лицом и сивыми волосами, выдававшими в нем уроженца Русского Севера (в XVII веке поморы и были основными новоселами в Сибири). Рядом с ним лежали лук, колчан со стрелами и такой же, как у меня топор на изрядном топорище.

– Вечер добрый, – привычно поприветствовал его.

– Чего уж доброго? Спать охота, – проворчал он. Потом оторвался от костра и посмотрел на меня.

– А ты чего ружье-то взял? Сломалось оно у тебя, не стреляет. Потому и полез ты ножом на медведя, что оружье твое стрелять не хочет. Вот доберемся до места, может, там кузнец добрый найдется. Тогда и починит.

Да, весело. Я посмотрел на ружье. Ничего особого. Заряжается с дула. До казнозарядных ружей еще пилить и пилить. Хотя… Интересно. Замок был не фитильный, каким пользовались стрельцы того времени, а самый настоящий колесцовый. Это – штука капризная. Сейчас посмотрю.

Я оглянулся. У телег спали мои попутчики. Чуть дальше примостились союзники, которых местные звали мирными татарами. Трофим уставился в костер, думая о чем-то своем. Вроде бы тихо. Посмотрел замок. Да он просто грязный. Тут вот какое дело: твердый кремень, который высекал искру, постепенно стирал и сам механизм, быстро ломал его. Потому пользоваться старались мягким. Но он, зараза, сам ломался, забивал колесико, и оно переставало вращаться. Я быстро разобрал механизм, благо пальцы у меня теперь были такие, что хоть подковы гни. Продул. Прочистил, как смог. Вставил новый кремень. Собрал. Проверил: искра была нормальной. Хорошо бы проверить выстрелом. Только пороха жалко (в Сибири он дефицит, насколько я помню). Да шут с ним. Проверю хоть, помню ли, как заряжать. А если порох отсыреет, скажу, что послышалось, что кто-то идет. Засыпал порох, закатил свинцовую горошину, пыжом заткнул, насыпал порох на полку.

– Ты чего делаешь-то? – вдруг спросил Трофим, оглянувшись от костра.

– Да вот, оружье свое починял.

– А ты умеешь?

– Да тут поломка была простая.

– Ну ты кузнец! Не умел вроде бы раньше.

– Шут его знает. Само как-то вышло. Как нашептывал кто-то.

– Должно, с правильной стороны ты ударился. Иль, может, ты колдуном стал, брат?

Трофим засмеялся. Вдруг резко оборвал смех. Схватил лук, вскочил и принялся оглядываться.

– Ты что? – спросил я.