– Дак ведь молодяжки, старое-то не знают. Отколь им знать?! Дома в деревне не живали, все в городе.

По вечерам писала Сима сыну Андрюше в армию. Выдумывала веселые новости, которые будто бы случались в Содоме. Надо ободрить парня. Дух поддержать. А какие особые события в деревне? Село, конечно, большое. Когда-то было районным центром. Тогда все, что полагалось, в нем имелось. А потом потерял Содом статус райцентра и стал хиреть. А в перестройку даже убрали единственное культурное заведение – вспомогательную дебильную школу. Остались без работы учителя и воспитатели. Кто уехал, кто стал жить за счет коровы да огорода.

На сон смотрела Сима телевизор, дивясь тому, как шумно да богато живут в разных странах разноцветные люди.

Какие только придумки не забредали на досуге в вольную Симину голову. То она мечтала послать загадку в клуб «что, где, когда», то попасть в «Поле чудес» к Якубовичу и у всего света на виду в самую масть да с задором отвечать на вопросы этого говоруна, а потом передать приветы сыну. Вот бы удивился Андрюха, увидев свою мамулю в Москве. Уж она бы нашлась, что сказать на этом «Поле чудес».

Правда, кроссворды составлять ей не приходилось. Но зимой доберется до них и составит. А сама не сумеет, так Лидку Понагушину заставит. Та воспитателем в дебильной школе была, должна соображать.

Больше всего, пожалуй, получала Сима приятности от субботней бани. Любила попариться от души и не спеша. По ее заказу Валентин каких только веников ни навязывал: само собой разумеется, березовых, а еще дубовых, пихтовых с вереском и без вереска, березовых с мятой – для духу.

В предбаннике уместила она напольное зеркало, которое пылилось в ограде, повернутое к стене. Городской Валентинов братан, разбогатевший на торговле бензином, сменил всю мебель и вот огромное зеркало привез им.

Напарившись, выскакивала Сима в предбанник хлебнуть кваску. И тут происходило чудо: из зеркальной глубины вдруг возникала глазастая, красивая женщина. Плечи покатые, налитые, на устойчивых грудях сосочки топорщатся и задиристо. Округлый животик подтянут. Картинка да и только. А ножки-подставочки такие, что и теперь редкий мужик не оглядывается на нее. Эх, какая баба! Сама себе она нравилась. Разве дашь ей четыре десятка? Ни в жизнь!

Поворачивалась Сима спиной, и в зеркале возникал плавный изгиб налитых бедер и спина с ложбинкой. Только понапрасну пропадало это добро. Валентину, видать, с расстройства о другом думалось, а может, она пригляделась ему или сказывалась разница в 12 лет. Спокойно, без прежнего пыла, даже с холодком относился он к ней. Да и с болезнью этой разве до любви. А вздыхателей, которые, бывало, вились около нее, ветром сдуло. Все, наверное, старались подсуетиться, чтоб на хлеб деньги закалымить. Не до загулов.

Без мужа жила Сима налегке. Кур помаленьку убирала, чтоб подкормить Валентина в больнице. Осталась от дюжины всего-навсего тройка несушек. С коровой тоже канителиться не стала: обменяла на двух коз, а на полученное впридачу тянулась, не больно заглядывая в будущее. Валентин вернется, пусть раскидывает мозгами, как дальше жить. Говорила ведь ему: не бери в голову все эти передряги. Хрен с ним, с колхозом, пусть разваливается. Туда ему и дорога. Благодаря Валентину последнее время он только и держался. А без Валентина будто осатанели содомцы: надо делиться на паи! Ух злой пошел народ и вредный. Расхватать трактора и комбайны расхватали, а на солярку денег нету. Вот и распатронивали машины на запчасти, да сбывали туда, где хозяйства не распались. А бедность наступала на пятки. Ох, как она ей обрыдла.

Лидка Понагушина смузыкала Симу заняться торговлей шмотьем. Сима к этому времени осталась без дела, потому что последних коровушек на ферме прирезали на покрытие долгов по зарплате и съели. Долго ли съесть. Доярки стали не нужны.

В одну ночь уперли содомцы со дворов рамы, двери, колоды. Даже скребковые транспортеры Саня Рябчик умудрился снять и увезти на металлолом. Все ничьим стало, так почему не тащить?!

Зубастая да губастая Лидка воспользовалась тем, что Валентин в больнице, и закатилась с бутыльком; Сим-Сим, откройся! А когда выпила, принялась хозяйку чихвостить.

– Колодой лежишь, руки опустила, а вон люди «челноками» ездят, сколько денег на пузе привозят. Давай по сусекам поскребем, наскребем «башлей», да тоже съездим за тряпками. Чем мы хуже? – напирала она.

Азартно Лидка расписывала, как они богато станут жить. Ходовым шмотьем торганут, а потом, глядишь, свою лавчонку откроют или что-нибудь похитрее придумают.

Не устояла Сима, решила в пай войти. Полученное от продажи коровы собрала да то, что Валентин на прожиток оставил. Все на кон поставила.

И сейчас этот месяц отдается в башке лязгом и стуком вагонов. А клетчатые сумки «дирижабли» таскала – пуп трещал. В кого Сима тогда превратилась – не поймешь – не то баба – не то мужик: курить научилась, водку с устатку лопать и материться. Иных слов никто нигде не понимал. Да и бабы «челноками» ездили все отчаянные, злые, издерганные, надсаженные, норовили на хапок взять, море, дескать им по колено.

После первых удачных поездок в Москву Лидка раздухарилась:

– Эх, в Турцию бы махнуть, да я ни по-английски, ни по-немецки не волоку.