Шрифт:
— Контроль и наука — дельно, важно, — согласился Кошар. — Слушай тогда…
Ясность ли мысли, от живого огня оставшаяся, то ли, что не впервые обратился к "встроенной паранормальщине" (мне это определение больше по нраву, чем пресловутая "сила"), но огонек на ладони нужного вида и размера зажегся скоренько. Я тренировался, доводя до автоматизма вызов язычка пламени, покуда не зажегся в небе закат.
— В дом пора, — высказал Кошар нашу общую мысль.
— Согласен. И в магазин бы забежать, есть охота. И твоих овсяных печенек прикупить, я видел, что закончились.
Он степенно кивнул, обойдясь без нравоучений об опасностях хождения после захода солнца. Либо рассудил, что я успею сбегать и вернуться до того, как солнышко окончательно за кромку закатится, либо пристрастие к овсяному печенью перевесило вероятные неприятности.
Сначала я завел в дом Кошара и взял денежку. Без бумажника, сунул в карман джинсов одну пятисотрублевую купюру. Без изысков и лишнего шика я в эту сумму из расчета на пару дней обычно укладывался, а считать ценники, чтобы не выйти за предел, дело несложное.
Задержался, очередь была на всех кассах, а тетушка на той кассе, что я наугад выбрал, и вовсе работала со скоростью мороженой камбалы. Ей бы точно не повредил заряд бодрости.
Бравурно насвистывая, с раздутым пакетом в руке, я подошел к парадной. Улыбнулся: для парадника сладенького я тоже прикупил, чтобы не серчал за сегодняшнее хождение овинника по лестничной клетке.
Перед дверью мялась девочка, какая-то потерянная на вид. Две русые косички, голубенькие бантики у основания косичек, пронзительно-голубые глазки. Открытое, милое личико.
— Заходишь? — придержал дверь я.
Девочка кивнула, зашла в парадную следом за мной. Дверь лифта для нее тоже пришлось придержать.
— Какой этаж? — спросил я участливо: дети не должны грустить и походить на брошенных котят.
Малышка захлопала ресницами. Я нажал на свой — седьмой. Спросил:
— Тебе выше?
Она отрицательно покачала головой. Лифт со скрежетом пополз вверх. Я закатил глаза: что мог, я сделал, вести эту потеряшку к себе или в милицию — нет, спасибо, хватит с меня добрых дел. Особенно непрошенных.
И тут малышка резко мотнула головой, по моей руке скользнул кончик косички. Сверкнула голубыми глазами, запела. Звук из ее рта шел такой странный, будто не живая дошкольница поет, а старая патефонная пластинка, с шумами, щелчками, поскрипыванием и царапающим слух выделением буквы "ц".
— Плацет облаце, Льеца водица. Льеца водица, Неугодица.И снова, тот же набор слов, как на повторе.
Банты расплелись, полились водными струями по беленькой блузке девочки, хлынула и изо рта вода, косички теперь были, как бегущие ручейки.
Я открыл было рот, чтобы выкрикнуть какую-то нелепость вроде: "Какой Ибицы хрень тут творится?!" — но язык не ворочался.
— Плацет облаце, Льеца водица. Льеца водица, Неугодица.Повторял распахнутый рот, из которого лилась вода. Распустились ручьи-косички…
Тело задеревенело, попытка протянуть руку, чтобы остановить лифт, дала только боль в конечности.
— Плацет облаце, Льеца водица. Льеца водица, Неугодица.Двумя потоками хлынула вода из голубых глаз.
В воде мое непослушное тело стояло уже по колено.
"Что естественный противник огня?" — вспомнил я вопрос служивого.
"Что естественный противник воды?" — с пронзительной ясностью подумал я.
— Плацет облаце, Льеца водица. Льеца водица, Неугодица."Сварюсь", — осознал я четко и безальтернативно, обращаясь к тому немногому, что успел узнать о своей "встроенной паранормальщине".