– Что это было? – хрипло спросила я.

– Не знаю. Я отключился, – ответил муж.

Это происшествие на свободной дороге с не уставшим, выспавшимся водителем, явилось началом дальнейших страшных событий в нашей, такой обычной, налаженной жизни. Это потом, спустя полгода, я подумала, что муж уже был болен. В его организме уже поселился вирус «в короне» и «потирал лапки» от завоевания новых тел. Он уже поразил внимание, память, мышцы и кости, но боль пока не наступила, и лихорадка не истрепала тело.

Я часто вспоминала слова старой английской пословицы: «He that is born to be hanged shell never be drowned», что в переводе означает: «Кому суждено быть повешенным, тот не утонет».

Вот и сейчас, когда за окном бушует майский день, праздник Победы – 9 мая, люди, сидящие на карантине по домам, могут увидеть в окно, с балкона или по телевидению летящие военные самолеты, строго и грациозно выстраивающие в небе цифру 75. Смотрю в окно и понимаю: праздника не будет, карантин, коронавирус какой-то, пандемия века.

Когда я смогла смотреть в окно и вообще вокруг себя, я увидела огромное дерево, голые ветви которого занимали почти весь проём. Почки на этом гиганте, плотно прижатом к моему окну больницы на втором этаже, только-только лопнули, и остренькие кончики будущих листьев давали мне возможность предположить, что это будет клён. На память приходил один и тот же рассказ О`Генри «Последний лист». Теперь я понимала, как важна для меня жизнь, рождающаяся на моих глазах, сбрасывающая почечную шелуху и выпрастывающая новую зелёную листву. Листва каждый день росла, и эти миллиметры живой ткани дерева грели мою душу. Это зрелище в моменты моего обездвиженного существования, как лучик света в тёмном царстве, согревали моё безжизненное тело. Спустя три недели я могла уже сидеть, и отчетливо увидела, что это действительно клён, только американский. Густая листва заполонила всё пространство окна. Ярко-зелёная, она раскачивалась на ветру и жила. Жила своей, природной, жизнью, ещё такая нежная, но листы уже огромны и готовы эволюционировать дальше, торопиться к осени…

Чуть приподнявшись, я увидела поле ярко цветущих одуванчиков и усыпанную нежными цветами вишню, цветущую сирень. Я обнаружила, что впервые опоздала на всю весну, но я… жива! Мир за окном жил как прежде.

Наша семидневная изоляция на даче завершилась переездом в Москву с температурой тел 39,8о. Сын, снабдив родителей продуктами, продезинфицировал машину и укатил домой в другой город, а мы занялись самолечением. Вскоре я поняла, что огромная золотая рыба с крупной сверкающей чешуёй, которая прижималась к моей ноге всю ночь, и бесконечный фиолетовый надувной матрац, забирающийся на лицо и не дающий дышать – это БРЕД. Я никак не могла избавиться от рыбьей чешуи, лихо и настойчиво отталкивала фиолетовый брус от себя и от ноздрей, втягивающих воздух, которого было слишком мало. Иногда мне это удавалось.

Скорая увезла меня к вечеру, часов в шесть, и в районе полуночи измученное тело, наконец, госпитализировали в инфекционную. Муж ехать отказался со словами: у меня рыбки, кто их будет кормить, и цветы, кто их будет поливать? Впоследствии, лёжа без сознания на кухонном полу и медленно оживая, он вряд ли думал о скаляриях и фиалках. Он выживал…

75 % поражения лёгких. Облегчающий восторг кислородного дыхания, затянувшийся на 22 дня. Я прижимала маску к лицу со страстью жаждущей жить. Замена маски канюлями облегчили мои ночи. Я не знала, что ждёт меня впереди, и уже не ждала облегчения. Я боялась, что мы с мужем уже не увидимся и не простимся. Как он там? Один?..

Однажды утром я смогла включить телефон. Муж ответил. Жив! И я жива! Соната Бетховена № 17 – именно то, что спасает в трудную минуту. Эта грандиозная музыка нейтрализует жизненные бури, и ты начинаешь верить. Её я слушала бесконечно, особенно в те моменты, когда не было возможности двигаться.

На каталке через больничный двор меня везли на обследование, как прошлогодний сноп, подгнивший и куцый, утративший и вес, и вид, и вообще – облик божий. Цвели тюльпаны, толстые, красивые, а с краю клумбы сидела дикая утка, ищущая место для гнезда. Жизнь продолжалась.

Суровая доктор жёстко командовала моим непослушным телом и угрожала посадить на ИВЛ. Сейчас я понимаю, что только так и можно было спасти тех безжизненных амёб, что были доставлены в жутком состоянии в инфекционное отделение. Поток больных не иссякал. Медсестры сбились с ног, укалывая попы, вены… Мои друзья за забором больницы не оставляли ни меня, ни мужа, их участие и, может быть, даже молитвы я ощущала круглые сутки, и от этого мне казалось, что умирать не страшно.

Конец ознакомительного фрагмента.