– Без разрешения покинула общежитие! К тому же ночью, что совсем из ряда вон! Ведь и не маленькая уже! – проговорила женщина, окинув Кан Инхо ледяным взглядом. Стройная фигура, волосы собраны в хвост, а в голосе – стальные нотки. Выглядела она весьма дерзкой и даже свирепой – возможно, из-за слишком яркого макияжа.

– Вы правы, но, мне кажется, было бы разумным отправить девочку на занятия, а уже после уроков приструнить…

– Посмотрите-ка на него! Откуда только выискался? Ты кого сейчас уму-разуму учить вздумал? Неужто не видел, что даже из полиции понабежали? В школе все на ушах стоят, а он умничать вздумал. Ты имей в виду, учителя к нам в очередь выстраиваются, – взъерепенился зам.

Сказать такое при ребенке, хотя бы и глухом! В конце концов, это учебное заведение, а он все-таки учитель, пускай и на временной ставке. Но зама это все не волновало. Кан Инхо вспомнил свое вчерашнее ощущение чего-то варварски грубого, исходящего от этого типа; теперь же его обдало затхлым зловонием сточной канавы. У него подкосились ноги, как будто пуля поразила его в сердце.

В тот день Ёнду так и не вернулась в класс. На лица ребят снова опустилась непроницаемая маска. Если вчера, в свой первый день в школе, он чувствовал себя, будто его облили помоями, то сегодня было ощущение, что его с головой окунули в бак с помоями. Он не понимал, как можно так выражаться и вести себя подобным образом. Его обуревала тревога: если все не разрешится в ближайшее время, он будет не просто сломлен – все его существо превратится в клочок туалетной бумаги, смытый в унитаз.

После уроков он первым делом зашел на домашнюю страничку интерната «Чаэ», чтобы отыскать общежитского куратора Ёнду. Среди восьми кураторов обнаружил ту самую дамочку с конским хвостом – звали ее Юн Чаэ, и лет ей было двадцать пять. Он задумался, есть ли связь между ее именем и названием интерната, и еще раз внимательно пробежался по ее анкете.

Когда ребята закончили с уборкой и разошлись, он направился в общежитие на поиски Ёнду. Комнаты воспитанниц располагались на третьем этаже. Миновав длинный коридор, ведущий из учебной части в жилой комплекс, он отыскал нужную комнату. Здесь жили шесть учениц седьмого, восьмого и девятого классов. В комнате стояли три двухэтажные кровати и огромный стол у окна. Ветер колыхал белые кружевные занавески на окне, за ним, далеко-далеко, раскинулась черная суглинистая отмель, напоминающая изогнутую спину гигантской рептилии. Было сравнительно чисто, и мебель не выглядела такой уж старой. Ему говорили, что этот интернат – образцово-показательное социальное учреждение для инвалидов, которое уже несколько лет подряд получает поощрения от городского отдела образования, и увиденное им в принципе не расходилось с этой оценкой. Не случись вчерашних странных событий, возможно, он даже настрочил бы восторженный отзыв, восхищаясь заботой местной администрации – мэрии и отдела образования – об этих детях.

Когда он вошел, четыре ученицы встали с мест. На их лицах было написано удивление. Лишь Юри осталась сидеть на кровати. В глазах этого ребенка с третьей степенью умственной отсталости, сжимающего в руках маленького плюшевого мишку, сквозил нескрываемый ужас.

– Где Ёнду? – спросил он на языке жестов.

Девочки хранили молчание. На их лицах скорее читалось не «не знаем», а «не можем сказать».

– Юри, ты же дружишь с Ёнду? Где она?

Юри сидела с опущенными глазами и гладила по голове своего плюшевого медведя. Казалось, еще немного – и ветхие, прогнившие нитки лопнут, выпустив наружу всю вату. Юри упорно избегала взгляда учителя.

Он вспомнил общеизвестную истину, что с помощью слов можно передать лишь десять процентов содержания. Недостаточно облечь сообщение в звуки, важны интонация, контекст, жесты и мимика – только так можно полностью передать смысл. Когда появились мессенджеры и они с женой осваивали виртуальное общение, иногда едва не доходило до ссор, ведь в киберпространстве невозможно полноценно передать все нюансы речи. Впрочем, это касалось не только общения в мессенджере. Он вдруг вспомнил свою дочь Сэми. К примеру, стоило ее отругать, пятилетняя дочка могла ответить: «Я тебя не люблю!», однако глаза и тело Сэми говорили другое. Его сердце расшифровывало эту фразу так: «Мне грустно, что я расстроила папу. Мне хочется радовать его. Я хочу быть любимой!» В случае с Сэми это было несложно, потому что он любил свою дочь и мгновенно мог распознать и воспринять невербальный смысл сказанного ею. Лицо Сэми вдруг отодвинулось на задний план: он вспомнил огонек, что на мгновение вспыхнул и погас в устремленных на него глазах Ёнду. Он снова заговорил, стараясь на своем никудышном языке жестов передать, что у него на душе:

– Я действительно волнуюсь за Ёнду.

Девочки переглянулись и обменялись едва заметными жестами. Если бы они общались на обычном языке, это можно было бы сравнить с перешептыванием, но для него их знаки оставались непостижимой головоломкой.

– Пожалуйста, скажите мне! Я правда хочу ей помочь. Я на все готов ради вас.

Ему и во сне не могло присниться, что он, учитель, будет говорить детям подобные вещи.

«Ты чего цирк устраиваешь? Опомнись, старик! Ты же там не в качестве сотрудника службы спасения 119!» – скорей всего, так бы отреагировал его бывший компаньон по бизнесу, который всячески отговаривал его от места преподавателя спецшколы в Муджине.

«Если вдуматься, кто кому может помочь в этой жизни? Ведь помощь в конечном счете означает лишь удовлетворение тщеславия того, кто эту помощь оказывает. Брось! Вот попросят тебя – тогда и поможешь!» – так он сам в свое время говорил приятелю, который хотел помочь попавшей в переделку Со Юджин.

«Да что с тобой? Пожалуйста, больше не заставляй меня так унижаться!» – услышал он голос жены. И славный Кан Инхо, не привыкший перечить жене, ответил самому себе: «Признайся честно. Ты приехал сюда совсем не для того, чтобы сделать свой добрый вклад в этот мир, как преподнес это Со Юджин. Ты здесь только ради денег. Спору нет, здорово творить добро и за это получать зарплату. Окей! Но не более того. Если, дожив до тридцати трех и потерпев за эти годы столько поражений, ты до сих пор ничему не научился, тебе самому следует присвоить третью степень умственной отсталости! А местная администрация назначит тебе базовую пенсию. Шутка. В общем, не перегибай палку, состряпай умеренно-обеспокоенное лицо, сделай вид, что ты не в курсе всего происходящего, а затем уноси отсюда ноги! Ты уже сделал все от тебя зависящее. В конце концов, ты не можешь принудить детей отвечать на твои вопросы. В любом случае ты приехал только вчера, так что не при делах. Хватит играть в детектива – подумаешь, герой!»

Ему захотелось по дороге домой заглянуть к Со Юджин, они пропустят по стаканчику, и, быть может, он ей скажет:

– И ты, и я – всего лишь крохотные винтики в этом необъятном мире. Даже если мы двое выйдем из игры, земля по-прежнему будет вертеться. Так что пойдем-ка лучше в караоке и споем песню навроде «Ничего не попишешь, ведь так все устроено…».

А потом, пьяные, они зашагают по улице, и он скажет Юджин, чтобы шла домой, а сам отправится на улицу красных фонарей в поисках той малолетней косенькой девицы. На счастье или на беду, она снова с хохотом вцепится в него: «А, это тот дяденька, что попахивает Сеулом!», и он, якобы не сумев побороть искушения, последует за ней. И тут выяснится, что Со Юджин не пошла домой, а следит за ним. Она возмутится: «Кан Инхо! Ты что, и вправду намерен так жить?» Он попробует оправдаться, мол, нет, не хочу, но что поделать? Ведь все так живут…