— Вы раньше здесь не жили?

Я киваю, продолжая ощупывать карманы. Если я оставил сигареты в машине, то они уже у нариков, мать их.

— Давным-давно.

— С девушкой, верно? Симпатичной. И она осталась здесь после того, как вы съехали.

И зачем я делаю это с собой? Вот что случается каждый раз, когда я пытаюсь быть человеком. Я делаю что-то нормальное, например, вхожу в парадную дверь дома, и ко мне тут же цепляется Соседский Дозор [134] .

— Да, она была очень симпатичной.

Он одаривает меня чуть заметной улыбкой только-между-нами-парнями.

— Что стряслось, друг? Она вышвырнула тебя за то, что приставал к её сестре?

Иногда нет ничего хуже правды. Она может быть тяжелее и горше, и ранить больнее, чем нож. Правда может очистить комнату быстрее, чем слезоточивый газ. Проблема с тем, чтобы говорить правду, заключается в том, что у кого-то на вас появляется что-то, что они могут использовать против вас. А хорошая часть заключается в том, что вам не нужно помнить, какую ложь вы кому говорили.

— Меня затащили в ад демоны из незапамятных времён. И пока я был там, то убивал монстров и стал наёмным убийцей для дружков дьявола. А как у вас дела?

Улыбка парня застывает. Он делает шаг назад.

— Не попадайся мне больше слоняющимся по коридорам, ладно? Мне придётся позвать управляющего.

— Нет проблем, Бренда. Есть сигаретка?

— Меня зовут Фил.

— Есть сигаретка, Чет?

Он отходит на добрые шесть метров, прежде чем бормочет: «Да пошёл ты», уверенный, что я его не слышу.

Я стучу в дверь Видока, чтобы дать ему знать, что я здесь, и вхожу.

— Привет, — говорит Аллегра из-за большого разделочного стола, на котором они с Видоком готовят свои зелья. Видок на кухне, варит кофе. Увидев меня, он поднимает турку.

— День добрый. Выглядишь так, будто ещё спишь.

— Я в порядке, просто не буди мой мозг. Мне кажется, он напился.

Аллегра подходит ко мне с говноедской ухмылочкой на лице.

— Нет, малышка, спасибо. Я не хочу покупать твоё печенье.

Её улыбка не дрогнула.

— Это правда? Люцифер действительно здесь, в Лос-Анджелесе?

Я смотрю на Видока.

— Гляжу, слухи в этих краях быстро расходятся.

Он пожимает плечами.

— У нас нет секретов.

Я снова поворачиваюсь к Аллегре.

— Я провёл вечер с парнем в магическом номере отеля размером с Техас и оформленном как Ватикан, если бы Ватикан был борделем. Думаю, есть отличный шанс, что это был Люцифер.

— Ты ведь знал его в аду, верно? Какой он?

Видок приносит мне чашку чёрного кофе, поднимая свою чашку в небольшом тосте.

— Приятель, девушки просто помешаны на плохих парнях. «Как нам соперничать с Князем Тьмы?» — спрашиваю я.

Он садится на потёртый диван и пожимает плечами.

— Мы уже проиграли это сражение. Мы признаём поражение и движемся дальше, опечаленные, но ставшие мудрее.

— Ну? — говорит Аллегра.

— Что я знаю из того, чего нет ни в Библии, ни в «Потерянном Рае»?

— А они верные? Насколько они точны?

— Может быть. Я не знаю. Я никогда их не читал, но они популярны.

Она забирает у меня чашку с кофе и ставит её на стол позади себя.

— Я хочу услышать это от тебя. Расскажи мне, какой он?

— Он в точности такой, каким ты его себе представляешь. Он симпатичный, умный и самый страшный сукин сын, какого только можно вообразить. Вот он мурлычет как кошка, а в следующую минуту он уже страдающий мигренью Лекс Лютор [135] . Он Дэвид Боуи, Чарли Мэнсон и Эйнштейн в одном флаконе.

— Звучит как горячая штучка.

— Ещё бы не горячая. Это его работа. Он тот парень, которого ты встречаешь на вечеринке, отвозишь к себе домой и трахаешь, хотя каждая практичная часть твоего мозга вопит не делать этого.

— А что в нём такого страшного?

— Он дьявол.

— Я имею в виду, ты когда-нибудь видел, как он делает что-нибудь дьявольское. Что-нибудь по-настоящему злое?

— Я живу с говорящей головой покойника. Я бы сказал, что это просто пиздец.

Она возвращает мне мой кофе, но явно не удовлетворена.