— Да, — она быстро поцеловала мужа, — мне пора.

Отстранилась, наклонилась за чемоданом. Вся сцена становилась нелепой. От взгляда Юбера взмок затылок, а по спине пробежал холодок. Сколько дней они будут добираться до Гамбурга? Неделю? Две? Где были ее мозги, когда она ввязалась в это сомнительное предприятие…

— До встречи, Фриц!

Повернулась к капитану. Тот вышел из машины, подошел к ним и взял с земли чемодан.

— Не передумали? — спросил он с ленивой улыбкой на губах.

— Нет, господин капитан.

— Где ваше удостоверение? На посту попросят предъявить. Удобнее, чтобы было у меня.

— Да, да, конечно, — Грета достала из сумочки документ и протянула Юберу.

Капитан кивнул и пошел устраивать чемодан в багажнике. Через минуту он открыл ей дверцу заднего сидения и с прежней улыбкой сказал:

— Едемте, фрау Лемман!

Она махнула рукой Фрицу и, стараясь ни о чем не думать, села в машину.

Он остался у дороги смотреть им вслед. У окна точно так же замер Рихард. Потом, когда входная дверь хлопнула, старик подошел к столу, взял чашку с остатками кофе и выплеснул их в раковину. В это мгновение он злился на собственного сына. И не знал, что теперь делать с этой непроходящей злостью на единственного родного человека.

Машина свернула за угол дома, и Юбер рванул вперед, буркнув:

— Устраивайтесь поудобнее, Маргарита, дорогая неблизкая.

В ответ раздался негромкий смех Альберта Кунца, сидевшего впереди.

Грета пробормотала благодарность и уставилась в одну точку. Кажется, это было ухо Юбера, но она вряд ли понимала, куда смотрит и что видит. И надеялась, что от монотонной езды ее сморит сон. Тогда не надо будет смотреть, думать, торопить время.

Оба ученых молчали и так же напряженно смотрели прямо перед собой. Впрочем, шум мотора заглушал все прочие звуки. Солнечный свет падал ей на левую щеку, и начинал припекать белую кожу — более бледную, чем обычно. Людей на улицах попадалось немного. Утро раннее. Большинство были на службе. Грета могла только вдыхать и выдыхать душный и одновременно слишком сухой для Констанца воздух, который пока еще не обжигал легкие, но уже сейчас становился мучительным. Машину пару раз тряхнуло, когда Юбер куда-то сворачивал, но дома за окном сливались для нее, словно были одинаковыми. А она и их не видела.

А потом машину тряхнуло в последний раз, и она остановилась. Юбер продолжал сжимать руль и напряженно смотрел, как к ним подбегает человек в форме.

— Уже? — со смесью волнения и облегчения прошептал сидевший рядом с Гретой профессор Хорнбергер.

От короткого слова, которое прозвучало словно сквозь толщу воды, она очнулась и посмотрела в окно. Брови ее удивленно взлетели вверх, в горле застрял вопрос, и она заставила себя отвести взгляд от торопящегося к ним офицера, откинувшись на спинку сиденья.

Машина стояла перед шлагбаумом, у которого располагался пограничный пост. Офицер, спешивший к ним, остановился у автомобиля и склонился к Юберу. Что-то сказал, но почти неслышно — из-за того, что капитан не заглушил двигатель. А потом тот спокойным и удивительно расслабленным голосом ответил по-французски:

— Капитан Анри Юбер. Была договоренность о вывозе в Кройцлинген группы профессора Авершина. Профессор Альберт Кунц, профессор Карл Хорнбергер, личный секретарь профессора Авершина, Маргарита Уилсон. Вот документы.

Он протянул постовому картонный пакет.

Тот взял бумаги и отошел с ними к другому офицеру, который вышел из здания поста.

Грета провожала его взглядом и убеждала себя, что ей все послышалось. Но «секретарь» почти на всех языках звучит одинаково. Кто такой Авершин — она знала. Маргарита Уилсон заставила ее сердце пропустить удар. Это было произнесено четко и ясно. Или, может быть, она спит? Грета снова уставилась в ухо Юбера и негромко позвала:

— Господин капитан…

— Молчите, Маргарита, — процедил сквозь зубы Юбер, не глядя на нее, но только на офицеров у шлагбаума, — только молчите. Не то мне грозит трибунал, а вас отдадут под суд.

Грета кивнула, потом поняла, что Юбер не видел этого ее жеста, открыла рот, чтобы ответить, и подумала, что он попросил ее молчать. И, совсем растерявшись, она низко опустила голову и стала аккуратно выкладывать складки на юбке. Так внимательно, словно именно от этого зависела вся ее последующая жизнь.

В салоне повисло напряженное молчание, перебиваемое только урчанием мотора. Да Кунц теребил пуговицу пиджака. Юбер сидел на месте так, словно бы застыл. Взгляд его был направлен в одну точку. Несколько минут. И пуговица Кунца оторвалась.

— Вам нужно лечить нервы, — громко произнес Хорнбергер. — И да, избегать жирной еды тоже.

— Какая у вас специализация? — осведомился Кунц, глядя на пуговицу в своих руках.

— Не такая, как у вас.

— Медицинского образования у вас нет?

— Нет, но мой отец был неплохим хирургом.

— Он идет, — прошептал Кунц и сжал в ладони пуговицу.

Офицер вернулся, протянул Юберу документы и бросил что-то по-французски, что должно было бы значить «Счастливой дороги». После этого шлагбаум подняли. И машина плавно въехала в часть города, отделявшую немецкий Констанц от швейцарского Кройцлингена.