"Я пережил жестокое потрясение, - писал Батурин, - говорить о нём не буду, издали вы не поймёте. На Нелидовой жениться не собираюсь, бросьте ваши шуточки. Я, прежде всего, её не нашёл. Берг бездействует. Уже июль, а мы ни черта не сделали. Нажимайте, иначе мы сядем".

– На черта мне сдалось нажимать!
– пробормотал капитан.
– Погоди, получишь второе письмо, тогда запоёшь иначе. Но всё же он решил посвятить Плотникова в тайну поисков. Плотников подумал, поплевал на папироску и ответил: - Ну что ж. Помогу. Дело, по-моему, почти государственное. Он действительно помог. Через несколько дней он рассказал капитану, что Виттоль опять в Сухуме и сейчас уехал в Очемчиры за табаком.
– Надо ехать вслед, - забеспокоился капитан.
– Чёрт его знает, что у него там в Очемчирах. Плотников отпросился с работы на два дня, и они уехали. В Очемчирах Виттоля не застали, - час назад он выехал на лошадях обратно в Сухум. Капитан побагровел и стукнул кулаком по столу. Они сиделе в духане.
– Сукин кот!
– Он хмуро посмотрел по сторонам.
– Опять я зеванул. Надо сейчас же жарить в Сухум. Духанщик посоветовал сговориться со шкипером Абакяном. Шкипер собирался вечером отойти в Сухум. Нашли Абакяна. Он сидел на палубе паршивенькой моторной фелюги со странным названием "Ошибка революции" и ел кефаль. Абакян был суетлив, предупредителен, видимо побаивался капитана.
– Что за название такое - "Ошибка революции", а?
– грозно спросил капитан.
– Что это значит?
– Ницего не знацит. Цестное слово, ницего - залопотал Абакян и объяснил, что фелюгу построили после революции, фелюга вышла дрянная, вот и назвали её "Ошибкой".
– Вот здули! Что за народ, ей-богу, чёрт его знает! Абакян виновато заморгал глазками и подтянул широченные коричневые штаны. Из-под синей его каскетки стекал пот. Пассажиры были страшные, - как бы чего не вышло ( у Абакяна в трюме был запрятан безакцизный табак ). Он пошёл к духанщику и долго с ним совещался. Духанщик подумал, высморкался в полу бешмета и таинственно поднёс Абакяну ошеломляющую новость.
– Чекисты! Тебя доведут до Сухума, и там ты пропал. Сделай так, чтобы не попасть в Сухум. Понимаешь? Абакян поплевал, поцокал и пошёл на берег.
– Ай, ошибка, ай, ошибка, слуцилась!
– бормотал он, вытирая рукавом пот. Руки его дрожали от скорби. Конечно, он пропал. Уныние плоских и грязных Очемчир усугубляло тоскливое настроение. Он решил удрать раньше срока, но на палубе "Ошибки" заметил страшных пассажиров.
– Сидят, собаки, - прошептал он, - сидят, шакалы, чёртовы дети, холера на их головы! Приходилось подчиниться судьбе. Вечером в редком тумане снялись с якоря и пошли. Ветра не было. Работал мотор; он сопел и брызгал нефтью. Стык его быстро усыпил капитана и Плотникова. Абакян сидел на руле. Скупые огни Очемчир отодвигались, меняли места, гасли на пустой малярийной равнине. Горы ушли в глубь страны. Капитан повертелся на палубе, пробормотал, что "у пиндосов и в море блохи" и уснул. Волны шуршали о борта, как разрезанный шёлк: "Ошибка революции" шла полным ходом. На рассвете капитан проснулся и растолкал Плотникова. Подходили к Сухуму; в рассветной мути, полной снов, горели редкие огни. Капитан потянулся, посмотрел на Абакяна. Абакян спал, обняв штурвальное колесо. Голова его ездила по ободу, каскетка свалилась.
– Ну и дряной шкиперишка!
– Капитан тряхнул Абакяна за плечо.
– Что же ты спишь, зараза, на штурвале! Суда не нюхал, арестант? Абакян помотал головой, замычал и свалился на палубу. Капитан отодвинул его ногой, стал к штурвалу и сказал вниз мотористу: - Ты хоть не спи, чёрт вас знает! Вот скажу начальнику порта, какие вы моряки. Из трюма раздалось недовольное бормотание: моторист не спал. Капитан взглянул на берег, прищурился и потряс головой, будто сбрасывал сон. Потом снова взглянул на берег.
– Что за лавочка?
– пробормотал он и вдруг крикнул Плотникову: - Гляди на берег, видишь? Впереди были огни, унылый и плоский берег, горы отступили в глубь страны, и капитан узнал вчерашний духан, где ему посоветовали сговориться с прохвостом Абакяном.
– Очемчиры!
– проревел он и толкнул Абакяна. Тот вскочил.
– Очемчиры, бей тебя гробовой доской! Что у тебя, руль заклинило, паскуда?
– Заснул немнозко, - залопотал Абакян.
– Руль взял на борт, ай, какая ошибка вышла, ай, ошибка! Пока капитан и Плотников спали, "Ошибка революции" сделал гигантский круг по морю и снова подходила к Очемчирам. Капитан, зная себя, сдержал бешенство, подступившее к горлу.
– Ну, погоди, - сказал он глухо Абакяну.
– Недолго ты проплаваешь на своей "Ошибке", барахольщик. Я заявлю начальнику порта.
– Цто я могу делать, - ответил Абакян.
– Я тоже целовек. Он перехитрил капитана. Капитан и Плотников нашли извозчика и уехали. Абакян сидел в духане и повизгивал от хохота. Безакцизный табак мирно лежал за обшивкой. В Сухуме капитан узнал, что Виттоль уехал в Батум вечерним пароходом. Он выругался, замолк, а через день уехал вслед за Виттолем на "Рылееве". Море было свежее. Шла серая пенистая волна, и это успокоило капитана. Но всё же, прощаясь с Плотниковым, он сказал: - Ну и чёртова страна! Ты плюнь, уезжай отсюда. В жарком камбузе он достал чашку крепкого кофе, вдохнул запах машинного масла, угля и просмоленной палубы, поглядел, как волна моет чёрные грязные борта, и почувствовал себя дома.

СЛУЧАЙ В МЕБЛИРОВАННЫХ КОМНАТАХ "ЗАНТЭ"

Жизнь черноморского грека слагается из несложных вещей: чёток, фаршированного перца, торговли рыбой и лимонами, тучной жены и гамливых детей. Сиригос, содержатель меблированных комнат "Зантэ", керченский грек, ел фаршированный перец, торговал рыбой и с хвастловостью пафянина называл свою гостиницу не "Зантэ", а " Гранд-Отел" ( без мягкого знака ). Сиригос был легкомыслен и кипуч. По вечерам он ходил в кино с знакомыми работницами с табачной фабрики, бывшей Месаксуди. Батурину, жившему в "Зантэ", это было хорошо известно, так как мадам Сиригос - еврейка из Гениченска - неоднократно кричала в кухмистерской служанкам: - Слушайте, девушки! Разве же можно честной женщине жить с пиндосом? Это не люди, а вылитые жулики. Вот мой, несмотря что имеет четырёх детей, гуляет с барышнями, как последний. Тьфу! Он плевала под стол, колыхая на могучем животе засаленный капот. Она вспоминала шёлковые чулки, подаренные Сиригосом какой-то Глаше, и говорила злорадно: - Ну ничего. Когда-нибудь таманские хлопцы налупят ему морду и отучат от этих паскудств! Пыльные сумерки Керчи, тот час, когда в номере Батурина сама по себе зажигалась электрическая лампочка, были наполнены грохотом этих речей. Во дворе худые татарские лошади с хрупом жевали овёс. Батурин, обливаясь тёплой водой из крана, думал, что лучшее время в Керчи - ранний вечер. Есть города, похожие на сон. Такова была Керчь. Тысячелетняя пыль лежала на её мостовых. Дули ветры, шелуша сухие акации на бульваре. Ночи были так же пустынны и печальны, как дни. Батурин быстро слабел. Часами он лежал на скрипучей кровати, гляда на лысую, как могила, гору Митридат, и думал о Вале. Сизый степной вечер опускался на город тяжело и тихо. По ночам Батурин просыпался и плакал. Казалось, нет в мире ничего тяжелее и удушливее этих слёз. Он чувствовал, что у него ржавеет сердце. Мыслы его были сплошным безмолвным воплем о нелепости смерти. Город - простой и маленький - представлялся ему сложнейшим узлом кривых переулков, лестниц и дворов. Часто он не находил дорогу к Сиригосу, путался по базару и по нескольку раз проходил через один и тот же перекрёсток, вызывая недоумение у чистильщика сапог. Старость тяготела над Керчью, стоявшей на скифских могилах. Портовые склады, сожжённые деникинцами, глядели на пролив гигантским черепами. В них жили бродячие псы и беспризорные, а по ночам уныла подвывал норд-ост. Батурин выходил по ночам и шёл к складам. Портив них о выщербленную набережную билось море. Он сидел до утра на камнях; мысли дрожали в голове, как вода, и Батурин с горечью думал, что это - начало психической болезни. Чёрный пролив монотонно гудел; город помаргивал в ночь жёлтыми огнями. Изредка с юга доносился неясный, простой запах соли и свежей ночи. Батурин дрожащими пальцами закуривал папиросу за папиросой. Беспризорные быстро привыкли к нему, выползали из складов и выпрашивали "бычки". Ночью они были суровы и печальны, днём же на базаре, Батурин их не узнавал. Ночью они молчали, поёживаясь; иногда сидели рядом с Батуриным серой кучей тряпья и шептались. Он улавливал в этом шёпоте неясные мечты о Крыме, о солнце, водке и женщинах. Его они не трогали - казалось, понимали, что с ним происходит. Только один раз беспризорный, по прозвищу "Червонец", сказал ему: - Вы, дядя, бросьте убиваться. Хотите, я вам марафету достану? Батурин отказался и дал ему три рубля. С тех пор Червонец каждую ночь выходил и сидел рядом с Батуриным. Днём на улицах он прятался от Батурина и издали виновато улыбался. Волосы его торчали ежом, и улыбка казалась ослепительной на сером от грязи сморщенном лице. В одну из ночей у склада Батурин вспомнил о Пиррисоне. Он давно бросил поиски. Они казались нелепыми после того, что случилось. В эту ночь к нему пришла та же мысль, что в Бердянске.
– Я убью Пиррисона, - сказал он и вздрогнул.
– Я найду его во что бы то ни стало. Их надо уничтожать. Под словом "их" он понимал практичных насвистывающих мужчин, самомнительных и наглых маклаков, делающих деньги, толкающихся на улицах, берущих на ночь женщин и комкающих их, как дряную бумажонку. С этой ночи Батурин заледенел, мысли стали чёткими, твёрдыми. Утром он написал письмо капитану и начал действовать. Он был уверен, что Нелидова в Керчи. Часто у него бывало такое чувство, что вот только что она прошла по улице, и, не опоздай он на секунду, он бы встретил её. Были дни шторма. Казалось, над городом прошёл серный ливень: так он был сожжён и печален. Глаза воспалялись от известковой пыли. С плеском накатывался мутный исполинский пролив; ржавые флюгера визжали и согласно показывали на норд-ост. По утрам на игрушечном базаре Батурин пил молоко и смотрел ан генеральских вдов. Они продавали простые и душистые букеты. Батурин ни разу не видел, чтобы эти цветы кто-нибудь покупал. Старухи страдали, очевидно, тихим безумием. Они сидели молча, покачивая под слюдяным небом пыльный стеклярус старомодных шляп, и кропили букеты астры, левкои и жёлтые розы - тёплой водицей из гранёных стаканов. Батурин изучил весь город, особенно улицы около порта. Тучные голуби, переваливаясь как старые гречанки, клевали на мостовой ячмень. Он исходил окраины, залитые помоями, - вентиляторы ситцевого тряпья и матросских роб. В минуты отчаянья он уходил к горам, где солнце бельмом томилось над землёй и звенел от ветра сухой чертополох. Он завёл дружбу с рестораторами, с торговками, поившими его молоком, с папиросниками. Это были люди, с которыми должен был встретиться каждый, кто живёт в Керчи. Он выдумал новую трогательную историю о пропавшей жене. Он передавал им приметы Нелидовой, говорил о лёгкой походке, тёмных глазах, низком голосе, серебряном браслете на руке и всячески подстёгивал их память, медлительную, как грузные барки. Батурин боялся, что Нелидова совсем не такая, какой он её представлял. При разговорах о ней он часто ловил себя на мысли, что образ Нелидовой совсем не тот, каким был раньше, что Нелидова в его воображении всё больше становится похожей на Валю. Это его пугало. Возможность найти Нелидову отодвигалась. По вечерам мадам Сиригос кричала своему блудному мужу: - Вот посмотри наа жильца из пятого номера. Это настоящий человек, не то, что ты, бабник! Он два года ищет свою женщину. Таким людям я всегда делаю уваженье.
– И она присылала Батурину фаршированные кислые помидоры. Шторм прошёл. Дни влеклись жаркой и донелья тоскливой чередой. Не успевал уйти один, как в окна вползал вместе с запахом кухонного чада другой, такой же бесплодный и белёсый. В один из таких дней Батурина осенило: он выбежал на улицу, прыгая через пять ступеней, пошёл в редакцию "Красной Керчи" и сдал объявление: "Всех знающих о судьбе американского киноартиста Гаррисона ( сначала Батурин написал Пиррисона, потом зачеркнул и написла "Гаррисона"), приехавшего в Россию в 1923 г., прошу сообщить по адресу: меблированные комнаты "Зантэ", комната 5, от 7 до 8 час. вечера." Принимал у него объявление маленький человечек с серыми весёлыми глазами. Ночью Батурин прошёл в подозрительное "заведение Мурабова", пил коньяк, пахнувший клопами, и, ждал рассвета. Тоска его достигла небывалой остроты. Он ощущал её, как физическую боль, как астму, - ему трудно было дышать. Пьяная и некрасивая девушка поцеловала его в щёку, испакав губной помадой. Батурин не вытер щёку. Глаза его сузились, стук бутылок и ветер за окнами вызывали ощущение быстроты, приближения чуда, - он оглянулся. Он ждал, что откроется дверь, войдёт Валя, как в пивной в Ростове, и скажет грозно и нежно: "Вот вы какой". Батурин быстро встал и вышел. Одна из девушек, цыганка, вышла за ним и, прижимаясь к нему, дыша чесноком и наигранной страстью, шептала: - Почему ты никого не взял? Такой красивый, иди со мной, жалеть не будешь.
– Уйди...
– тихо сказал Батурин и остановился.
– Уйди - убью... Цыганка отскочила и скверно выругалась. Из домов сочился затхлый запах сна. Воздух облипал лицо жидким клеем. Батурин прошёл по выветренной лестнице на гору Митридат и лёг на камнях. Над Таманью синел туман и заря. Казалось, там шёл ливень. Звёзды горели, как фонари, погруженные в воду, - вода текла, и свет звёзд колебался в этой небесной реке. В диких горах облаками нагромождался предрассветный дым. Батурин привстал: холодная медь первых лучей ударила наискось в глаза, на портал храма, на жёлтые керченские камни. Внезапно он ощутил тоску, которую был не в силах даже осознать, - скорбь о бронзовых героях и мраморных богинях, о городах, высеченных из розового камня, о радости, простой, как крик птицы, как утренняя вода из колодца. Батурин, качаясь, пошёл вниз. Догорали маяки. Он представил себе, как мимо них проходят ржавые пароходы, скрывая в трюмах ром и красный табак, копру и апельсины, канадскую пшеницу и какао. Идут из морей в моря, от вязких тропиков к белым стекляшкам северных звёзд, от болотистых вод Азова в ночь Африки, блестящую чёрным лаком, непроглядную ночь, замкнутую в кольцо жары. Идут, шумя винтами, и исчезают в дикой зелени вод, в странах, иссушающих русые волосы и сгущающих северную лимонадную кровь. "Она должна была видеть всё, - подумал он и вспомнил Соловейчика и Маню.
– Если не найду Пиррисона, вернусь к ним... там будет видно..." Днём он уснул: во сне болела голова. В сумерки его разбудили вопли мадам Сиригос. Глаша пришла в кухмистерскую пить пиво с матросами, и мадам Сиригос сводила старые счёты.
– Бросьте, мамаша, - успокоительно гудел матросский голос, - не заводитесь с девочкой, она вас всё одно переплюет.
– Вон, мерзавка!
– гремела мадам Сиригос.
– Вон с заведенья, паскуда!
– Уймитесь вы!
– кричал второй матрос и колотил бутылкой по столу. Уймитесь, бо я не знаю, што я с вами, с двумя, сделаю. На улице свистели, и, судя по крику мальчишек и гулу толпы, неумолимый милиционер Коста приближался к кухмистерской. Батурин встал, облился водой, долго рассматривал свои крепкие руки и усмехнулся: - Кому они нужны? Он сел на подоконник и смотрел на город. Как всегда, сама по себе зажглась электрическая лампочка. На рейде сиял огнями пассажирский пароход из Батума. Рыболовы зажгли на пристанях тусклые фонари. Подходила очередная ночь. Батурин разорвал на мелкие клочки полученную утром телеграмму капитана о "женитьбе на Нелидовой".
– Старая дворняга, - обозвал он капитана, прислонился лбом к косяку и задумался. Задумчивость эта была, скорей, оцепенением, - он не услыхал стука в дверь. Стук повторился. Батурин нехотя открыл. Тонкий сулэт женщины обрисовался на исписанной похабщиной стене. Она подняла глаза на Батурина, и он отступил. В тёмных этих глазах была брезгливая враждебность.
– Простите, - Батурин узнал её низкий голос, - это вы ищете артиста Гаррисона?
– Да. Она снова взглянула на Батурина, и на этот раз он заметил в её глазах лёгкое смятение, потом вопрос. Батурин закурил и стал спиной к свету.
– В газете напутали. Я ищу не Гаррисона, а Пиррисона. Того, что случилось, Батурин не ожидал. Он услышал крик, бросился к женщине и поддержал её за спину. Мёртво и страшно она свалилась на край кровати, руки её свисали вниз, на одной из них Батурин увидел примету серебряный браслет. Он поднял её лицо и одну секунду пристально разглядывал: оно было холодное и белое, как у мраморных богинь, о которых он думал утром. Он налил в стакан желтоватой воды из графина. Из него перед этим, видимо, пили водку: вода пахла спиртом. Зубы женщины стучали. Батурин заставил её выпить несколько глотков.
– Прекратите бузу, граждане!
– кричал внизу милиционер Коста.
– Я тебе покажу хватать, идём в район!
– Как душно.
– Нелидова открыла глаза, в них стояли слёзы.
– Даже голова закружилась. Если вам всё равно, пойдёмте к морю. Они вышли. В кухмистерской было уже пусто, во дворе гармоника запутывала сложные лады. Шли молча. Молчанье было шумное от множества мыслей. Старухи протягивали букеты оживших к вечеру цветов и шептали: - Возьмите для красавицы, молодой человек.
– Прежде всего скажите, кто вы и почему ищете Пиррисона? Этот вопрос прозвучал как приказ. Батурин молчал.
– Ну, что же?
– В древней Греции я был бы героем, - ответил он с плохо сдерживаемой злобой, - а здесь я никто. У меня нет профессии. Я даже не знаю, сколько разрядов в тарифной сетке. Сейчас я - самоубийца. Вам этого достаточно? Батурин услышал сдержанный смех.
– Бросьте дурить. Вы не похожи на самоубийцу. Почему вы ищете Пиррисона?
– Это занятие мне по душе. Я думал так, когда согласился его искать. Теперь я думаю иначе. Я ищу Пиррисона по поручению инженера Симбирцева.
– Кроме Пиррисона, он никого не поручал вам искать? Батурин молчал. Он решил, что не надо скрываться, иначе провалится весь его план.
– Вы слышите?
– Она тронула его за рукав.
– Что же, вы не хотите отвечать?
– Я ищу Пиррисона и вас.
– Это подло!
– сказала она резко. Она остановилась на пристани. Спазмы душили её, она не могла говорить. Батурин насмешливо посмотрел на неё ии заметил длинные ресницы. "Как у Вали" - подумал он и пристально вгляделся в её лицо. Оно было измучено, неуемная боль стояла в глазах. Батурин подумал, что вот эта женщина - жена Пиррисона, и вздрогнул от отвращения, от жалости, от мысли, что её ждёт, может быть, судьба Вали. Старики с фонарями безмолвно удили бычков и сиреневую розмаринку. Чугунный маяк позванивал от ветревшегося фонаря, и то вырывался, то падал во тьму кузов турецкой барки.
– Это подло!
– повторила она и отвернулась.
– Это сыск! Как он смеет врываться в чужую жизнь! Как смеете вы...

"Ростислав" и "Алмаз" за республику, Наш девиз боевой - резать публику,

орали на пристани мальчишки.
– Давайте договоримся, - сказал Батурин резко.
– Ни Пиррисон, ни вы мне не нужны. Ни мне, ни Симбирцеву, ни двум моим товарищем, которые ищут вместе со мной, - один на Кавказе, другой в Севастополе. В вашу жизнь никто не врывается. Мы ищем дневник вашего брата. Вы сами понимаете, что такая вещь не может быть частной собственностью. Вот и всё. Я не сыщик. Батурин закурил; при свете спички она мельком взглянула на него.
– Я не сыщик, - повторил он и поморщился.
– Вы зря хотите обидеть меня. Эти поиски стоили мне дорого, они переломили мою жизнь ( Батурин покраснел ). Раньше я был пуст и скучен. Я был болен вялостью и отсуствием дерзости. Теперь не то. После того, что я испытал, никакими словами вам не удастся унизить меня.
– Что же случилось?
– почти испуганно спросила она.
– Я не понимаю. Договаривайте до конца.
– То, что случилось, к делу не относится. Дневник у вас?
– Нет.
– Где же он?
– У Пиррисона. Батурин быстро повернулся к ней.
– Да, у него, - повторила Нелидова тихо.
– Где сейчас Пиррисон?
– Я не знаю.
– Не знаете? Хорошо. Так или иначе, мы его найдём. След в наших руках. От моря тянуло неуловимым запахом ночи.
– Я сказал вам всё. А что вы можете сказать мне? Я шпион, я действую подло - ладно! Пиррисона вы, кажется, ищете так же, как и я. У нас разные цели, но задача одна. Мне посчастливилось, и я нашёл вас. Что же дальше? Вы согласны помочь нам или нет? Вы многое знаете о Пиррисоне, - если вы поможете, он будет найден быстро и всё окончиться, как в добродетельных американских фильмах: вы отберём у него дневник, а вы...
– А я?
– Вам вернут мужа. Батурин был груб. В первый раз он так резко и не скрываясь говорил с женщиной. Он ждал дерзости и, как всегда, ошибся. Нелидова молчала.
– Я жду. Если вместе - будем действовать; если нет - мы будем искать сами, как искали до сих пор. Конечно, когда Пиррисон будет найден мы вас известим.
– А если я не соглашусь, что вы будете делать?
– Первым пароходом уеду.
– Бросим играть в прятки.
– Нелидова встала, глаза её блестели в темноте.
– Слова о сыске не относились к вам. Вы грубы, это естественно. Вы говорите, что поиски переломили вашу жизнь. Переломы даются трудно, но согласитесь, что я здесь ни при чём.
– Вы многого не знаете, - вырвалось у Батурина.
– Возможно. Не будем спорить. Сейчас я ничего вам не отвечу. Лучше завтра. Я даже плохо понимаю, что вы говорите. Ведь у меня же был обморок; неужели так трудно понять, как я разбита! Батурин покраснел: он ждал дерзости и услышал почти мольбу.
– Ну, не сердитесь, - она взяла Батурина за руку.
– Отложим до завтра. Проводите меня, я вам покажу, где я живу. Жила она на горе, далеко от порта. По дороге Нелидова украдкой разглядывала Батурина. Он нервно курил, свет папиросы освещал его лицо,и оно казалось, то молодым и печальным, то резким и суровым. На рейде прогудел пароход. Из садов пахло политой землёй. Около базара к Батурину подошёл Червонец, попросил папироску и прошёл немного рядом, перекидываясь с Батуриным короткими фразами.
– Что ж давно не приходишь?
– спросил Червонец с упрёком.
– Ты, гляди, нас не бросай.
– Ладно, приду. Нелидова остановилась у маленького сада. Она просунула руку сквозь решётку калитки, чтобы отодвинуть засов, и у неё расстегнулся и упал браслет. Серебряный, короткий звон напомнил Батурину те дни, когда он искал женскую руку с этим браслетом, жаркие месяцы среди пыли, моря, степей и кофеен. Он нагнулся, чтобы поднять браслет, и в темноте их пальцы встретились. Её рука дрожала.
– Вы устали, - Батурин открыл калитку.
– Правда, странно - кабачок в Альпах и пыльная Керчь? Несколько мгновений она молчала.
– Вы придёте завтра вечером, - твёрдо сказала она.
– Я хотела сказать вам... мы будем искать вместе. Я согласна. Голос её дрогнул от невидной в темноте улыбки.
– Завтра вы расскажите то, что недоговорили сегодня!
– Вряд ли. Батурин шёл к Сиригосу. Сознанье было затоплено прозрачной темнотой. Он думал, стыдясь своей мысли, что расскажет Нелидовой всё, и ему станет легче. Впервые он понял, как горько жить без друзей. "Так вот шатаешься один и наскочишь на смерть". Ему снились дикие креченские камни. По ним бежала прозрачная вода, она пахла простыми цветами, и старухи протягивали ему гранёные стаканы с этой водой и шептали: - Купите на счастье, молодой человек!

БЕЗЗАБОТНЫЙ ПОПУТЧИК

С утра дул белый, ( так казалось Батурину ) и сырой ветер. Перепадали тихие дожди. Батурин шёл на пристань: пришла телеграмма от Берга, что он приедет с первым пароходом. На пристани горами было навалено прессованное сено, пахло лугами, под настилом урчала мыльная вода. Керчь под дождём понравилась Батурину,- в чистых лужах плавали листья, неизмеримая морская свежесть залила город. На рейде дымил грязный пароход, давая нетерпеливые гудки. Батурин вскочил на катер. Катер, выплёвывая грязную воду и высоко подымая нос, пошёл к пароходу. Сразу ушла теснота. Рейд открылся исполинским озером, направо за мысом зеленело Чёрное море. На катере к Батурину подсел маленький человек с серыми весёлыми глазами, - тот самый, что принимал объявление в "Красной Керчи".
– Уезжаете?
– спросил он Батурина, как старого приятеля, придерживая от ветра зелёную фетровую шляпу.
– Нет, товарища встречаю.
– А я за новостями для газеты. Я и репортёр, и корректор, и фельетонист, и всё что хотите. Капитаны у меня знакомые. Иной даже иностранную газету даст - и то хлеб. Ну как, нашли вы киноартиста?
– Да, почти... Человечек взглянул на Батурина и расхохотался.
– Чудак-покойник! Что за охота разыскивать американцев. Катер проскочил около высокой кормы парохода, - это был "Пестель". Волна мыла красный ржавый руль. Берг висел на планшире и махал кепкой. Он спустился по трапу в катер, расцеловался с Батуриным и, пока катер мотало у борта, успел рассказать свою одесскую историю. В Севастополе он ничего не нашёл, поиздержался. Одно время питался сельтерской водой и вафлями. Потом начал писать очерки для "Маяка Коммуны" и даже привёз с собой шесть червонцев.
– А я, - сказал Батурин, - нашёл здесь Нелидову. У неё нет дневника. Он у Пиррисона. Где Пиррисон - неизвестно. Я ещё толком с ней не говорил. Берг обрадовался.
– Вы говорите так, будто нашли трамвайный билет. Чудак. Теперь вчетвером мы отыщем его в два счёта. Берг расспросил о Нелидовой, внимательно посмотрел на Батурина.
– Болели?
– Да, болею...
– неохотно ответил Батурин.
– Малярия. Человечек с серыми глазами снова подсел к Батурину, назвал себя. Фамилия его была громкая - Глан. На обратном пути он слушал Берга и Батурина и изредка вставлял слова, всегда кстати. На берегу, когда Берг с Батуриным сели на извозчика, он сел с ними, и это показалось естественным. Берг, очевидно, считал его знакомым Батурина и не скрываясь говорил о поисках, новых "гениальных планах" и неудачах. У Батурина было очущение, что Глан - свой человек. Около "Зантэ" Глан попращался с ними, обещал зайти перед вечером и убежал, развевая полы дырявого пальто. В номере Берг сказал Батурину: - Чудесный город. Пустынный, весь в море, в греках, в камнях. Тут материалу бездна! Батурин улыбнулся и поймал себя на мысли, что со вчерашнего дня, а особенно сегодня, когда приехал Берг, город потерял свою былую больничную мертвенность. Берг внёс весёлую суету. Он рассказал несколько нелепых историй, через полчаса познакомился с мадам Сиригос и вызвал у неё большую симпатию познаниями по части еврейской кухни. К вечеру пришёл Глан и предложил пойти попить пива. Батурин отказался. Он сказал Бергу, что сегодня пойдёт к Нелидовой один, а его познакомит завтра, - так удобнее.
– Да ведь она сегодня играет в "Потопе", - сказал Глан.
– Куда ж вы к ней пойдёте? Батурин вспомнил, что Нелидова звала его к десяти часам, он всё же отказался остаться. Он решил пойти в театр.
– Ну, чёрт с вами, - сказал Берг.
– Идите. А я пойду с Гланом по пивным. Вот где должна быть бездна материала. В пивной "Босфор" они сели под портретом лейтенанта Шмидта. В мокрых сумерках зажгли огни, - они казались особенно прозрачными и жёлтыми, как первые свечи на рождественской ёлке. Глан был бродяга. Сумрак пивной и тишина сырого вечера распологали к разговорам. Он рассказал Бергу свою жизнь. Родился он з Западном крае в русско-еврейской семье. Во время войны его сослали на поселение в Нерчинск за студенческие беспорядки. После революции он жил на Дальнем Востоке, работал кочегаром на паровозе, дрался с японцами и бежал от них на Сахалин. Оттуда он пробрался в Шанхай, там голодал и грузил рис на вонючие пароходы. В Шанхае он случайно отравился опиумом, пролежал два месяца в скучном французском лазарете, влюбился в сиделку-француженку. Ей об этом он не сказал и вот так, без всяких причин, назло себе уехал из Шанхая в Харбин. Потом долго скитался по России.
– Больше трёх месяцев я нигде не жил, - сказал Глан, - не могу. Сосёт под ложечкой. Обезьянье его лицо с добрыми морщинками около глаз чем-то напоминало Бергу Пушкина. Глан был пугливо-деликатен и загорался и гас с необычайной быстротой. Он знал наизусть многие стихи Блока, увлекался Гюго и с редкой быстротой перескакивал в своих рассказах от Арзамаса, где чудесно мочат яблоки с клюквой, к Самарканду, голубому от мечетей и рыжему от засухи. Разговор с ним вызывал впечатление, какое получается при разглядывании вещей через граненый хрустальный сосуд при ярком солнце. Линии смещаются, контуры очерчены спектральными полосами, земля горит оранжевым пламенем, а люди приобретают отчётливые и смуглые краски, как на картинах старых мастеров. Берг с изумлением узнал, что Глан только сегодня познакомился с Батуриным и понятия не имеет об истории поисков. Историю эту Глан выслушал настороженно.
– Возьмите меня с собой. У меня есть полтораста рублей. Как вы думаете, месяца на два хватит? Берг усмехнулся.
– Хватит, конечно. Надо будет написать капитану. Пока между Бергом и Гланом шла беседа в пивной, Батурин сидел в театре. Театр был душный и тесный, почти пустой. Батурин сидел задумавшись и не глядел на сцену. Нелидовой ещё не было. Она играла проститутку Лизи. Когда Лизи вошла в бар, Батурин сжался, прикрыл лицо рукой,- ему не хотелось, чтобы она увидела его. Тягучая топорность провинциального спектакля приобрела с её появлением печальную остроту. Нелидова играла просто, как бы устало. Батурин отнял руку от лица, откинулся и следил за каждым её движением. Кровь ударила ему в голову, он скрипнул зубами и прошептал: - Чёрт... Это было похоже на странную насмешку. Лизи была Валей. В ней было как и в Вале, для рядовой проститутки было слишком много теплоты и боли. Та же лёгкая походка, так же косо и чётко срезаны волосы на щеке. Так же робко, как Валя - Батурина, она взяла за руку маклака Бира, румяного негодяя со скрипучим портфелем. Бир был Пиррисоном. В антракте Батурин вышел на улицу и курил, прислонившись к фонарному столбу. Он хотел уйти, но после звонка вернулся в зал. До конца спектакля он сидел с каменным побледневшим лицом. Однажды Нелидова посмотрела в его сторону и, казалось, узнала: она уронила горящую папиросу и прижала её каблуком лаковой туфли. После спектакля Батурин пошёл к морю и выкупался с пристани. Ему хотелось ещё большей свежести, почти холода. Казалось, что из него выветривается длительная болезнь, очищается застоявшаяся тяжёлая кровь. Из порта он пошёл к Нелидовой. Несколько раз он про себя позвал Валю, и прежняя чёрная тяжесть сменилась лёгкими слезами. Батурин сдержал их, глотнул воздух. Он не мог понять, что с ним происходит. Боль очищалась от мути. Широкая печаль залила сердце, и он подумал, как много в мире обиды, невысказанной тоски и гнева. Валя была с ним, казалось, он держал её узкую ладонь. Она говорила ему, что всё пройдёт и стоит жить, чтобы щуриться от ослепительного солнца. Он открыл чугунную калитку. В окне был слабый свет, ветер надувал занавески. Батурин хотел окликнуть Нелидову, но вспомнил, что не знает её имени. Он постучал о раму окна. Нелидова отдёрнула занавеску, наклонилась и несколько секунд смотрела на него.
– Я жду давно, - сказала она, и Батурин заметил её сухие и яркие губы. Входите. В комнате было тесно и странно: она напоминала кладовую антиквара. Свет лампы падал жёлтыми полосами на яркие старые шали, на мятый шёлк, и разбросанные всюду книги. Нелидова села в тени на диване. Батурин - на подоконнике. Он отодвинул стакан с осыпавшимися цветами. Они пахли тлением, жёлтой застоявшейся водой.
– Как душно, - медленно сказал Батурин, разглядывая свои тёмные от загара руки.
– Я только что купался в море. Жаль, что люди не могут менять кожу, как змеи... У меня желание содрать с себя кожу и вымыть лёгкие, сердце, мозги холодной водой. Понимаете, такой наростающий внутренний жар. Его очень трудно терпеть... Он говорил, как бы для себя, забыв, что он не один. Голос его звучал глухо, он часто останавливался и задумывался. Нелидова сидела неподвижно.
– Но дело не в этом, - продолжал Батурин.
– Рано ещё подводить итог. Его подведём не мы, а помните, как у Киплинга, - смерть, когда вычеркнет нас красным карандашом из списка живых. Киплинг писал прекрасные баллады - я помню одну: о человеке, попавшем в ад. Там сказано так: И Тамплинсон взглянул вперёд И увидал в ночи Звезды замученной в аду, Кровавые лучи. И Тамплинсон взглянул назад И увидал сквозь бред Звезды замученной в аду, Молочно-белый свет...
– Да вот.
– Батурин не отрывал взгляд от своих рук.
– Читаешь сотни книг - и вдруг будто горячий ветер ударит в голову. Так и теперь. Я ничего не читал страшнее этих строчек. Я повторяю их часто и вспоминаю о ней... "Звезды замученной в аду, молочно-белый цвет..." В этих словах есть большая горечь. Они человечны, эти слова, они разрывают сердце. Нельзя говорить о сентиментальности, как думает Берг. Я - не немецкая бонна. Я пережил всё это. И Киплинг был совсем не сентиментальный британец, - он был крепкий, чёрствый, он воспевал войну и диких зверей. Но не в этом дело. Случилось так, что в полчаса с земли, с людей, со всего сдуло налёт романтики. Батурин не думал, поймёт ли Нелидова его спутанную речь. Он постучал пальцами по стакану с цветами. На подоконник упало несколько жёлтых лепестков. Батурин собрал их, положил на ладонь и долго рассматривал.
– Случилось это в Бердянске. Какой-то китаец ударил в висок утюгом - на виске у неё билась тонкая вена, и всё... Во время войн я не понимал и не оправдывал убийств. Теперь я думаю иначе. Есть среди людей прослойки, которые должны быть уничтожены. Прежде всего те, кто плюёт на культуру, на труд, на материнство, на женщин. Человек с рефлексом вместо души, человек плотоядный, зараженный эгоцентризмом должен быть уничтожен. Посмотрим, кто пересилит. Мы сильны своим гневом и непримиримостью, они - жадностью и волосатым кулаком. Батурин сдул лепестки.
– Для меня многое неясно. Я не знаю, как это выйдет и смогу ли я убить. Думаю, что да. Возможно, что после этого я убью себя, - он виновато улыбнулся, - я очень слаб, во мне нет жестокости... Батурин взглянул на Нелидову, будто проснулся.
– Вот вы...
– сказал он тихо.
– Вот вы. Жена Пиррисона. Вы знаете, что всё, о чём я говорил, относится к нему? Нелидова молчала.
– Не хотите отвечать? Это понятно. Может быть, я говорил неясно. Вы вправе сейчас же заставить меня уйти или ноговорить мне кучу злых слов, дело, конечно, не в этом. Три месяца назад я бы этого не сказал - так я был спокоен и противен себе. Казалось, всё вытекало из души, как вода из дырявого бака. Оказалось - не так. Я начал поиски. Были разные встречи. В Ростове я встретил проститутку Валю, о ней я не могу ничего рассказать, не стоит и пробовать, ничего не выйдет... Её убил в Бердянске китаец, Батурин встал и опёрся о подоконник, - китаец-прачка родом из Фунчжоу. Труп её лежал в прачечной и был покрыт простынёй... Батурин сделал шаг к Нелидовой.
– Простынёй, - быстро повторил он, задыхаясь, - и на простыне были вышиты слова "Георг Пиррисон". Нелидова вскочила. Мучительная морщина легла у неё на лбу.
– Что вы говорите, вы - сумасшедший, - прошептала она.
– Она была прекрасна, - сказал Батурин и тяжело сел на подоконник. Китайца звали Ли Ван.
– Замолчите, не может быть!
– крикнула Нелидова.
– Я думала, вы бредите, пока не назвали Ли Вана. Это наш бывший слуга, он жил у нас полгода в Москве, потом уехал. Ли Ван убил! Я не могу понять этого. Ласковый, тихий Ли Ван.
– К чёрту Ли Вана!
– Батурин поморщился.
– Я должен окончить. Ли Ван, слуга Пиррисона, убил её. Перед этим она два раза травилась из-за Пиррисона. Не смейте кричать. У меня больше права кричать. Я буду кричать, если на то пошло.
– Батурин повысил голос.
– Она два раза травилась из-за Пиррисона, когда он был в Ростове. Почему? Да потому, что он её замучил, он привык всё, за что платит, использовать до конца. Я распутаю этот узел, даже если бы это стоило мне жизни. Я не болтаю пустые слова, вы сами видите.
– Что вы хотите сделать?
– Я убью Пиррисона.
– Нет, - крикнула Нелидова, - не трогайте его! Вы его не знаете. Он убьёт вас прежде, чем вы пошевелетесь. Батурин засмеялся: - Он уже убил меня, не волнуйтесь. Таких людей необходимо уничтожать. Нелидова сказала шёпотом, от которого Батурин вздрогнул: - Зачем вы говорите так? А если он убьёт вас? Даже этот палец ваш не заслуживает смерти. Батурин пристально поглядел в её лицо.
– Вы бредите, - сказал он, - где вы слышали эти пустые слова? Моя игра сделана плохо. Я сорвался. Вы можете донести на меня, меня арестуют, но в конце концов выпустят и своего я добьюсь. Нелидова молча опустилась на пол. Батурин наклонился к ней. У неё опять был обморок. Он перенёс её на диван и подумал, что два обморока за два дня - это много. Он положил ей на голову мокрое полотенце, снова сел на окно и погрузился в пустое и гулкое оцепенение. Она пришла в себя через несколько минут, показавшихся Батурину часами, села на диван, легко вздохнула и сказала внятно: - Я вам могу простить многое... Уходите. Но не уезжайте, не предупредив меня... Вы должны забыть все эти мысли, с такими мыслями нельзя жить. Вот ещё... я не успела сказать... Вы уверены, что Пиррисон меня бросил. Это неверно. Я прогнала его ещё в Москве и уехала на юг совсем не за ним...
– А зачем же?
– Так...
– Нелидова отвернулась и тихо заплакала.
– А теперь идите. Батурин вшел. Синий рассвет был протянут полосой над Таманью. В тёмных ветвях возились птицы. Утром принесли телеграмму от капитана. "Пиррисон в Батуме, - сообщал капитан.
– Выезжайте немедленно, справьтесь в Батуме во второй типографии метранпажа Зарембы". Берг недовольно выслушал рассказ Батурина о том, что с Нелидовой он так и не договорился.
– Не волыньте, - сказал Берг.
– Завтра надо ехать и обязательно взять её с собой. Попытайтесь поговорить ещё раз. Батурин согласился. Он пошёл к ней, но не застал дома, - она была в театре. Батурин пошёл в театр. Там было темно и пахло пылью. Он вызвал Нелидову в сумрачное фойе.
– Елена Владимировна, - сказал Батурин ( он вспомнил наконец её имя ). Я пришёл за ответом. Завтра я уезжаю. Приехал ещё один из искателей, мой друг, писатель Берг. Сегодня утром мы получили от третьего искателя, капитана Кравченко, телеграмму из Батума. Он требует, чтобы мы немедленно выезжали. Очевидно, он напал на след Пиррисона. Мы его найдём, никто нам в этом помешать не сможет. Вы едете с нами? Нелидова похудела за ночь, глаза её ввалились.
– Да, еду, - сухо сказала она, стоя против Батурина.
– Я уже сообщила директору театра, что разрываю контракт. Когда надо быть готовой?
– Завтра к двенадцати часам.
– Хорошо. Я приеду на пристань.
– Я заеду за вами.
– Не надо, я не убегу. Она повернулась и пошла по тёмному коридору. Чёрное короткое платье переливалось серым, будто было покрыто полосами светящейся пыли. Батурин закурил, посмотрел на дородных женщин и поджарых амуров, нарисованных на стенах, и сказал тихо: "Ну ладно, раз так, тем лучше", - и вышел из театра. В номере он сказал Бергу: - Она едет с нами, но не забывайте, что она - враг. Держитесь осторожней. Пиррисона она прогнала, но мне кажется, она до сих пор его любит. Похоже, что она едет больше за тем, чтобы оградить его от неприятностей.
– Не подгадим, - ответил Берг.
– Да... Вот ещё один искатель навязался Глан. Просится, чтобы взять его с собой. Вы как думаете?
– Пусть едет. Нам же легче. Берг помолчал.
– Вы думаете, что с Пиррисоном могут быть неприятности?
– Да. Это опасный человек. Я кое-что узнал о нём.
– Расскажите?
– Да, потом... Утром Берг побежал в агенство и взял билеты, - всем палубные, а Нелидовой койку в каюте. На пристань пошли пешком. Глан связал ремнём чемоданы и взвалил на плечи. Утро было свежее, по горизонту лежала мгла.
– Заштормуем, - сказал Берг возбуждённо.
– Покачаемся, Глан. Смотрите: кажется, норд идёт. На пристани их ждала Нелидова. Она стояла олоко двух блестящих жёлтых чемоданов. Ветер дул ей в лицо. Она спокойно посмотрела на Батурина. Сухие и яркие её губы были плотно сжаты. Батурину она протятнула узкую руку в перчатке, Бергу и Глану только кивнула. Снова Батурин, стоя с ней рядом в ожидании катера и перекидываясь пустыми словами вспомнил о холодных и мраморных лицах древних богинь.
– Будет шторм, - сказал Батурин.
– Видите: мгла по горизонту.
– Ну что же, тем лучше. Глаза Нелидовой блеснули.
– Кто это?
– Она показала глазами на Берга и Глана.
– Это Берг. Я это так... попутчик.
– Однако вас много. Батурин промолчал. Он помог ей спуститься в катер. У него было такое чувство, что он везёт арестованную. "Какая чушь", - подумал он. Берг с Гланом перетащили её чемоданы. На пароходе она ушла в каюту и не выходила до вечера. Сидя на корме, вытянув ноги и поглядывая на потемневшее море, Берг сказал: - Похоже, что вы, Батурин, вроде, комиссара при знатной иностранке, а мы носильщики. Ну что ж, потерпим. Она красива и не верит нам ни на грош. Какого дьявола она согласилась ехать с нами?
– Она хочет видеть Пиррисона, - ответил Глан.
– Представился удобный случай. Нас она ненавидит. С Батуриным она разговаривает, как Николай говорил с Керенским. Море свежело. На западе горел кровавый свет. Мрачный дым лежал на востоке.
– Ветер идёт, - предупредил матрос, свёртывая брезент над деком. Неуютность вечера, задувавшего изредка в лицо холодными и крепкими порывами, слепые огни парохода в буром мраке, шум волн, скрип снастей и пустынная палуба вызывали беспокойство. На пароходе почти не было пассажиров. В Керчи многие сошли, испугавшись близкого шторма. С Кавказского побережья пришли телеграммы, что бушует шторм в девять баллов и около Туапсе погибло парусное судно. Спрятавшись за люком на корме, Батурин, Берг и Глан закусили консервами с белым хлебом. Глан принёс из камбуза кипяток. Чай казался изумительно вкусным и крепким, ветер и ночь - молодыми. Радовало сознание, что до самого Батума не надо ничего делать, некуда торопиться, - только курить, смотреть на волны, рассказывать разные истории и спать на палубе, укутавшись с головой в пальто. Пароход уже качало. Он тягуче скрипел, дрожал от вращенья винтов и хлопал чёрной кормой, как гигантской ладонью, на серой волне. Солёные брызги попадали в лицо, и Берг с наслаждением облизывал губы.
– Берг, у вас не было сына? Берг поднялся на локтях, посмотрел на Батурина и ответил: - У меня есть ребёнок, - сын или дочь, я не знаю. Почему вы спрашиваете?
– Так, подумал о детях. Где это было?
– В Ленинграде...
– неохотно ответил Берг.
– Вы помните: я вам рассказывал о дочери профессора... она ждала ребёнка от меня. Я тогда недорассказал...
– И вы её бросили?
– Да, - ответил, поперхнувшись, Берг, сел и закурил. Спички гасли одна за другой. Пароход вскинуло, он косо пополз вниз. На мостике засвистели.
– Начинается, - пробормотал Берг.
– Попали в шторм, поздравляю. Бросим говорить о прошлом. Это невесело.
– Невесело?
– переспросил Батурин и затих. Уснул он не скоро. Было холодно. Они качались, тесно прижимаясь друг к другу, и поминутно просыпались. Хотелось курить, но ветер гасил спички о выдувал табак из папирос. Только у самой палубы, спрятав голову за люк, можно было лежать и собирать по частицам драгоценное человеческое тепло, приносившее непрочный сон. Ветер налетал из темноты с угрюмым гулом. Острые звёзды белели в кромешном небе. Батурин забылся; казалось, прошла минута, не больше, но ему приснилось множество снов. Кто-то тряс его за плечо. Он поднял голову и разглядел в темноте Нелидову. Пароход шёл без огней. Батурин сел и вздрогнул, - с рёвом катились мимо ветер и море. Корма взлетала, застилая звёзды, и падала, окунаясь в чернильную воду. Труба яростно хрипела. Ветер рвал в клочья жирный дым. Лицо дрожало под его ударами и леденело. Тонкое и короткое пальто Нелидовой ветер трепал и бил им по лицу Батурина. Он услышал лёгкий и свежий запах её платья. Нелидова наклонилась и крикнула: - Вы с ума сошли, вас снесёт! Идите в кают-компанию, там никого нет. Смотрите, что творится!
– Полный шторм!
– крикнул в ответ Батурин.
– Чудесно! Как вы думаете, дойдём до Новороссийска?
– Не знаю... Не всё ли равно? Подвиньтесь, я сяду. В каюте мне страшно. Берг и Глан проснулись. Нелидова села между Бергом и Батуриным, и они закрыли её полами пальто. Она сильно вздрагивала. Пробежал матрос с мокрым плащом, наклонился и крикнул: - Эй, пассажиры, смывайтесь в каюту, - зальёт! Берг пошевелился.
– Не надо, - сказала Нелидова.
– Посидим ещё. Спать всё равно не будем. Шторм гремел и надвигался с востока стеной, закрывая звёзды.
– Не смотрите на восток, - посоветовал Берг Нелидовой, - страшно. Смотрите на палубу, на нас, на свои руки, вообще на простые и знакомые вещи, - будет легче. Глотайте воздух, иначе укачаетесь. Так они сидели тесно и тихо, изредка перекидываясь словами, потом сразу вздрогнули: сквозь рёв шторма доносились странные оборванные звуки. Глан пел незнакомую песню: Уходят в море корабли, Пылают крылья. В огне заката крылья-паруса... А на берег блистающею пылью Ложится-падает вечерняя роса.
– Вот сумасшедший, - прошептал Берг, но сразу стало спокойнее; человек поёт, значит шторм не так страшен, как кажется. Глан пел тонким печальным тенором. Ветер засвистел в снастях с нарастающей яростью, испуганные звёзды скачками понеслись к горизонту. Голос Глана сорвало, унесло в ночь, и пушечным ударом на пароход обрушилась водяная гора. Шторм крепчал.
– Пойдём, смоет.
– Батурин встал, качнулся и схватил Нелидову за плечо. Ветер обрывал пуговицы на пальто, по ногам несло брызги. В кают-компании мутно светила лампочка. Пароход валился с борта на борт, трещал и хрипел. Чемоданы с шорохом ездили, цепляясь за привинчинные стулья, в умывальниках, за стенами кают, плескалась вода. Шторм трубил за наглухо завинченными иллюминаторами с космической силой.
– Ну, попали, - пробормотал Берг.
– Разобьёт, пожалуй, эту коробку.
– Вы боитесь моря?
– спросила вскользь Нелидова. Она сидела с ногами на красном бархатном диване. Лицо её было измучено. Серое пальто потемнело от брызг.
– Нет, - резко ответил Берг.
– Я бывал и не в таких переделках. Хоть я и еврей, но ни моря, ни воды не боюсь. Нелидова усмехнулась. Глан дремал, сдувая со щеки назойливую муху, вздрагивал и осоловело поглядывал на тусклые лампочки. Батурин сидел около Нелидовой. Для устойчивости он опёрся локтями о колени, положил голову на ладони и, казалось, глубоко задумался. Он прислушивался к шуму шторма и думал о Вале. Он нащупал в кармане её записку, вынул и, качаясь, теряя строчки, прочёл:

"Раз я любила, но не так, совсем не так, больше дурачилась... Я спасла ему жизнь, после этого он сказал, что ненавидит меня, и ушёл."

"Может быть, мы погибнем, - думал Батурин, и его пугала не смерть, а лишь то, что перед смертью мокрое платье прилипнет к телу и свяжет движения. Стоило ли спрашивать, - пожалуй, бесполезно". Но всё же он спросил Берга, глядя на пол каюты: - Берг, отец той женщины, о которой мы недавно говорили, был профессор?
– Да.
– Что он читал?
– Он был профессор-клиницист, врач. В каюту вошёл капитан. Вода капала с его плаща на пол. Он отогнул рукав, посмотрел на часы, хмуро взглянул на Нелидову, закурил и сел к столу. Все молчали.
– Четыре часа, - сказал хрипло капитан и закашлялся.
– Штормяга крепчает, и барометр падает, - получается паршивая комбинация!
– Выдержим?
– спросил Берг. Капитан не ответил, бросил папиросу в полоскательницу и вышел.
– Берг,- позвал Батурин, - садитесь здесь. Он показал на диван рядом с собой. Берг сел, привалился на бок. Слова капитана ему не понравились, начиналась тоска.
– Он ничего вам не ответил?
– На такие вопросы моряки не отвечают.
– Глан открыл глаза.
– Зря вы спросили. Откуда он может знать: слышите, как крушит?
– Берг, - продолжал Батурин, будто пропустил мимо ушей весь этот разговор, - может быть, утром мы будем в Новороссийске. Так? А может быть, к утру нас вообще не будет. Поэтому я и спрашиваю вас, - хотите знать, что случилось с той женщиной и с вашим сыном? Берг подозрительно взглянул на Батурина и хрипло ответил: - Что вы знаете? Если вы хотите шутить, то это гадость. Я лучше думал о вас, Батурин.
– Какие тут шутки.
– Батурин поднял голову и поглядел на Берга спокойно и ласково.
– Скажите сами, способны вы шутить на этом разваливающемся корабле? Берг закурил, руки его тряслись. Он не мог ничего ответить у только помотал головой.
– Не печальтесь, Берг, - сказал Батурин, - ваш сын, ему было два года, сгорел в Ростове во время пожара в госпитале. Женщину зовут Валя. Я могу подробно вам её описать, но это не нужно. Она была проституткой. Месяц тому наза её убил в Бердянске китаец. Берг отвернулся от Батурина, плечи его опустились. Он слабо махнул рукой, будто отмахиваясь от кошмара.
– Берг!
– сказал Батурин жёстко.
– Она любила вас, Берг, до последней минуты. У Берга вырвался странный писк. Он прислонился к спинке дивана, и было видно, с каким напряжением он сдерживает спазмы. Батурин хотел сказать, что Валя спасла его тогда, на Неве, когда он сказал ей о ненависти, но Нелидова впилась когтями в его руку, нагнулась вплотную к лицу и прошептала: - Не смейте, иначе я буду кричать! Я не знаю, в чём дело, но а брошусь на вас. Что вы делаете? Вы одержимый.
– Нет, - ответил Батурин, - теперь ему будет не страшно умереть. А если мы выживем, он переболеет и выкинет к чёрту своё оскорблённое еврейство. Я хочу человечности!
– почти крикнул он и повернулся всем корпусом к Нелидовой.
– Чего вы боитесь! Раны заливают йодом, а не фруктовой водой. Нелидова вскочила. Ночь, мутные лампочки, бледное и пьяное лицо Батурина, показавшееся ей прекрасным, плеск воды в коридоре, чёрный ураган, летевший с востока плотной воздушной стеной, - всё это могло быть только сном. Захотелось проснуться, впустить в иллюминаторы жаркое неторопливое солнце. Она вскрикнула, бросилась к Бергу, стала на колени перед диваном, судорожно гладила его спутанные волосы и что-то шептала, как шепчут обиженным детям. Батурин снова сел, опустил голову на ладони и тихо сказал: - Берг, милый, не плачьте. Она простила всё, она любила вас до последней минуты. Глан сидел уставившись в лужицу воды на полу. Она всё росла и росла. Глан проследил, откуда идёт вода, и вздохнул, - текли иллюминаторы. Ему было жаль Берга, но в словах Батурина он чувствовал большую выстраданную правду.
– Я не сержусь, - вдруг тихо сказал Берг.
– За что я могу сердиться на вас, Батурин? Через несколько минут Берг затих и, казалось, уснул. Нелидова уснула, стоя около него на коленях. Голова её упала на красный вытертый бархат дивана. Глан дремал, просыпался, думал о том, что спать нельзя, - можно незаметно проспать смерть, - не не мог пересилить изнеможенья. Батурин просидел до утра. На рассвете он вскочил: сквозь седую муть урагана, в темноте, слабо разбавленной водянистым светом, мрачно ревел пароходный гудок. Батурин оглянулся, - все спали. Он потушил лампочку и, хватаясь за поручни, поднялся наверх в рубку. Горизонт ходил над головами, над ним лежали тяжёлые грузные тучи. Батурин вгляделся, - это были горы, - их заносило ежеминутно пеной и дождём.
– Что это?
– спросил он помятого официанта в расстёгнутой рубахе.
– Новороссийск.
– Официант безразлично посмотрел на Батурина.
– Вон, глядите, порт видать. Горы ныряли в волнах, и шторм гремел, не стихая; но Батурин знал, что через несколько часов будет милая тёплая земля, и улыбнулся.

НОРД-ОСТ

Штормы проветривают сердце. Батурин явственно ощутил это. Он проснулся в холодной каюте. Яркий день леденел за иллюминаторами. Пароход скрежетал на стальных тросах и якорях, наглухо пришвартованный к пристани. Они остановились в Новороссийске. Почти все пассажиры сошли и уехали дальше по железной дороге. Осталось их четверо, старик - пароходный агент из Батума, норвежец из миссии Нансена - доброжелательный и громоздкий - и несколько почерневших, как уголь, замученных морской болезнью грузин. Батурин увидел знакомую картину - в густом небе сверкало льдистое солнце. Ветер обрушивался с гор исполинским водопадом, - Батурин как бы видел потоки воздуха. Свет этого дня был подёрнут сизым налётом. Солнце казалось восковым, тени резкими, как зимой. Воздух был изумительно чист: норд выдул всё, унёс в море всю пыль; он мощно полировал и вентилировал блещущий город. Через молы широкими взмахами перекатывал и гудел прибой. Пароходы стояли на якорях, работая машинами. Дыи так стремительно отрывало от труб, что пароходы казались погасшими, бездымными. Краски приобрели особую яркость, даже ржавые днища шаланд горели киноварью и лаком. В каюте пахло ветром и человеческим теплом. Глан лежал на верхней койке и читал. Берг спал, подрагивая. Ему было холодно. Батурин долго смотрел в иллюминатор, потом сказал Глану: - Хорошо бы отстаиваться ещё недельки две. Глан рассеянно согласился, не отрываясь от книги. Батурин чувствовал необычайную лёгкость. Платье как бы потеряло вес. На щеках появился сухой румянец. "Осень!" - думал он, и у него замирало сердце. По утрам перед чаем Батурин выпивал стакан холодной чистой воды, потом это стали делать норвежец и Нелидова. У воды был вкус осени. Она слегка горчила, как черенки опавших листьев, и освежала мозги глотком водки. Берг много курил, играл в шахматы с норвежцем, временами беспомощно улыбался, и тогда Батурин думал, что он ещё совсем мальчик и некому о нём позаботиться. У Берга снова болело сердце, особенно на ветру, - он бледнел, и глаза еого мучительно выцветали. По вечерам Глан танцевал в кают-компании чечётку. На танцы собиралась команда. Глан выходил, вскриривал: "Эх, Самара!" - и начинал выбиваьть такую бешенную дробь, изредка приседая и хлопая ладонью по полу, что у матросов захватывало дух. С Гланом состязался боцман Бондарь, тяжёлый и черноусый, - большой любитель пляски и пения. Норвежца танцы приводили в детское восхищение. Он хлопал в ладоши и покрикивал в такт: - Го-го-го, га-га-га... Нелидова стала проще. В свитере она казалась девочкой. Плаванье ей нравилось. Просыпаясь, она тихо стучала в стенку каюты над головою Глана и спрашивала: - Неужели вы ещё спите? Глан прикидывался спящим и начинал страшно храпеть, сотрясая каюту. Вставать никто не хотел. Долго ещё лежали, переговариваясь через стенку, потом Глан прыгал, как медведь вниз на все четыре лапы, и шёл мыться мохнатый и маленький. Умываясь около камбуза, он рассказывал кокам китайские анекдоты и показвал несложные фокусы, - жал кулак, и из него натекало полстакана воды. Коки крутили головой и удивлялись: ловкий какой человек! Глана сразу и крепко полюбили на пароходе. Матросы величали его по имени-отчеству: Наум Львович - и вели разговоры о многочисленных видах чечётки: ростовской, одесской, самарской, орловской и других, показывая иногда замысловатые колена. Батурин начал писать. Пока получалось что-то неясное о морях, о великой лёгкости исцеления, когда земная тяжесть перестаёт давить на плечи и смерть кажется такой же нестрашной, как песня, осень, как сама жизнь. Берг замечал, что Батурин пишет, но ничего не спрашивал. Самый процесс писания он считал вещью более интимной, чем любовь, чем самые сокровенные тайны, в которых не всегда признаются даже себе. Можно говорить только о готовых вещах, когда они отомрут и отпадут от писателя. Пока не перерезана пуповина, о вещи нельзя ни спрашивать, ни рассказывать, - эту идею Берг изредка развивал, сравнивая процесс писания с беременностью. Вещи, прочитанные в неоконченном виде, он называл "выкидашами" и сулил им судьбу мертворождённых. Батурин соглашался с ним, - для него процесс писания был мучителен и прекрасен. Каждое утро Батурин вставал со страхом - не стих ли шторм, но, взглянув за окно, успокаивался: море бесновалось, вскидывая высокие гребни пены. Значит, можно писать. Шторм длился девять дней. О Пиррисоне и капитане не говорили. Чувство оторванности от мира, владевшее всеми, было чудесным облегчением. Мир был отрезан ветром, штормовым морем и тесными переборками парохода. Не могло быть ни телеграмм, ни писем, ни встреч.
– Эх, вот так бы жить и жить, - вздыхал Глан и погружался в чтение. Читал он Гюго "Труженники моря", некоторые фразы заучивал даже наизусть.
– Кто вы, собственно, такой?
– спросил его однажды Батурин.
– Вечно вы ездите, но куда? Есть же у вас цель, какой-нибудь конечный пункт.
– Ни черта вы не понимаете, - рассердился Глан, - моя профессия попутчик. Вы, очевидно, думаете, что земля не шарообразная, а плоская и Коперник дурак. Мы живём на шаре. Какой, к чёрту, конечный пункт, когда у шара вообще нет концов. Я всегда двигаюсь вперёд. Поняли? Знаете совет Джека Лондона: "Что бы ни случилось, держите на запад". Что бы ни случилось, я всегда покрываю пространства. В ночь на седьмой день шторма Батурин проснулся от торопливого стука в стену. Стучала Нелидова.
– Это вы? Что случилось? Нелидова ответила, но он не расслышал: сотрясая палубу, гневно заревел гудок, ему ответили гудки с других пароходов. Ночь стонала от их тревожного и протяжного крика. Батурин повернул выключатель, электричество не горело. Он быстро оделся, накинул пальто и поднялся в верхнюю рубку. За ним поднялясь Нелидова. В тёмной холодной рубке курил у окна, отогнув занавеску, старик агент.
– Что случилось? "Рылеева" сорвало с якорей, - ответил агент спокойно, - несёт на скалы. Конечно, он не выгребет: у енго машины дрянные. Сядет. Спасти его невозможно.
– Почему же гудят?
– Так, больше чтобы тем, рылеевцам было легче. Может быть и спасутся... Нелидова стала на колени на диван и прижалась к окну. В чёрном гулк и рёве, в выкриках пароходов надвигалась неизбежная гибель. Нелидова вскрикнула.
– Смотрите - огонь! Во тьмк был виден бьющийся под ветром столб тусклого пламени.
– Это из трубы, - сказал агент.
– "Рылеев" работает машинами при последнем издыхании. Долетел спокойный мужественный гудок, - океанский, в три тона. Он гудел с короткими перерывами, потом стих. Как по команде, стихли все пароходы. Глухая ночь и гром прибоя вошли в каюту и создали неожиданное впечатление глубокой тишины.
– Слава богу, спасся, - сказал агент.
– Пароходы, вы знаете, гудками разговаривают. Это "Трансбалт" прогудел, что всё благополучно. Наутро узнали, что "Рылеева" проносило под самым бортом "Трансбалта". С "Трансбалта" успели подать буксиры. "Рылеев" принял их, отшвартовался у борта "Трансбалта" и, неистово работая машинами, спокойно отстаивается. В бинокль было видно, как он жался к "Трансбалту", будто детёныш к матёрому киту. Оба согласно качались и густо дымили. Нелидова отвернулась от окна и спросила Батурина: - Скажите правду, вы и сейчас так думаете так, как там... в Керчи? Батурин молчал.
– Что же вы молчите? Не бойтесь, я не испугаюсь. Батурин закурил. Она взглянула на него при свете спички. Он застенчиво улыбался.
– Я так и знала, - сказала она шёпотом, чтобы не слышал старик-агент. Вы не могли решить иначе. Вы шли к смерти, как одержимый. Было страшно на вас смотреть. А теперь, правда, всё прошло.
– Шторм проветривает голову. Убивать я не буду. Но обезвредить надо.
– Я не говорю о нём, - значительно и медленно ответила Нелидова.
– Я говорю о вас. Пиррисон для меня не существует. Слышите! Агент чиркнул спичкой. Нелидова быстро отвернулась, встала и пошла в каюту. Батурин долго ещё сидел вместе с агентом, курил и молчал. У агента была старческая бессоница. Часов в пять утра из темноты каюты Батурин услышал пение. Пел Глан. Уходят в море корабли, пел он вполголоса, Пылают крылья, В огне заката крылья - паруса.
– Беззаботный человек, - вздохнул агент.
– Вот кому легко жить. Вечером, сидя в тёмной кают-компании, Глан завёл странный разговор.
– У меня дурацкая память. Я помню преимущественно ночи. Дни, свет - это быстро забывается, а вот ночи я помню прекрасно. Поэтому жизнь кажется мне полной огней. Ночь всегда празднична. Ночью люди говорят то, что никогда не скажут днём ( Нелидова быстро взглянула на Батурина ). Вы заметили, что ночью голоса у людей, особенно у женщин, меняются? Утром, после ночных разговоров люди стыдяться смотреть друг другу в глаза. Люди вообще стыдятся хороших вещей, например, человечности, любви, своих слёз, тоски, всего, что не носит серого цвета.
– По ночам легко писать, - подтвердил Берг.
– Принято думать, - продолжал Глан, - что ночь чёрная. Это чепуха! Ночь имеет больше красок чем день. Например, ленинградские ночи. Сам Гейне бродит там по улицам со шляпой в руке, честное слово. Листва сереет. Весь город залит не светом, а тусклой водой. Солнце понимается такое холодное, что даже гранит кажется тёплым. Эх, ничего вы не знаете! Нелидова слушала затаив дыханье: таких странных людей она встречала впервые. "Только в России могут быть такие люди", - думала она, всматриваясь в неясный профиль Глана. Папироса освещала его обезьянье лицо. Берг лежал на диване и изредка вставлял насмешливые слова. "Чудесная страна и поразительное время" - думала Нелидова. Вот этот Глан - романтик, поклонник Гюго и чечётки, бездомный и любящий свою бездомность человек - когда-то дрался с японцами на Дальнем Востоке. Он был ранен, вылечил рану какими-то сухими ноздреватыми грибами и три недели питался в тайге сырым беличьим мясом. Батурин был в плену у Махно, спина у него рассечена шомполом, он был вожатым трамвая в Москве, может быть, возил её, Нелидову, и она даже не взглянула на него. Он знал труд; труд сделал его суровым и проницательным, - так казалось Нелидовой. Берг воспитывался у поэта Бялика, два года прожил в Палестине ( был сионистом ), арабы убили его брата. Потом, Берг возненавидел сионизм и говорил, что всем - жизнью своей, резко переломившейся и сделавшей из него писателя, тем, что он понял цену себе, всем лучшим он обязан Ленину.
– А Ленин этого даже не знал, - смеялся Батурин.
– Никто не задумывался над тем, - отвечал Берг, - как громадно было влияние этого человека на личную жизнь каждого из нас. А об этом стоит подумать. Больше всего поражало Нелидову то, что невозможно было точно определить профессию этих людей. Да вряд ли и сами они могли её определить. Глан говорил: "Я - попутчик". Батурин называл себя "ничем". Один Берг был писателем, но писал он мало, и в писательство его вклинивались целые полосы совсем иных занятий. В плохие времена он даже играл на рынке в шашки и зарабатывал этим до рубля в день. Главное, что притягивало Нелидову к ним - это неисчерпаемый запас жизненных сил. Они спорили о множестве вещей, ненавидели, любили, дурачились. Около них она ощущала тугой бег жизни, застрахованной от старости и апатии вечным их беспокойством, светлыми головами. " А сколько бродит по земле мертвецов", - думала она, перебирая прошлое, чопорный свой дом, мать, говорившую с детьми по-французски, матовый холод паркета, страх перед тем, чтобы не выйти из рамок общепринятых норм. Утром Нелидова проснулась от непривычного чувства тишины и засмеялась: синий и глубокий штиль качался над морем. Она открыла иллюминатор. Тёплый воздух обдул каюту солью и миндалём. Гремели лебёдки. Жарко сверкало солнце, блестели радугами стаканы, блестели горы, город. Моряки в белом перекликались на палубе. Пароход готовился к отплытию. Забытый шум жизни взбадривал и веселил. Она поднялась на спардек и зажмурилась от света. Капитан откозырял ей и оскалил зубы; Батурин сидел на планшире и, глядя на воду, пел какую-то немудрую песенку.

"БЕДНЫЙ МИША"

Типографские машины предсмертно выли, выбрасывая грязные и сырые листы газеты. Костлявый армянин в элегантном сером костюме стоял около них. Одной рукой он перебирал янтарные чётки, другой держал капитана за пуговицу кителя и нараспев читал стихи:

Как леопарды в клетке, от тоски Поэта тень бледна у вод Гафиза, О звёздная разодранная риза! О алоэ и смуглые пески!

Капитан отводил глаза и сердился. Чтение стихов вслух он считал делом стыдным. Ему казалось, что Терьян публично оголяется. Но Терьян не смущался.

Пылит авто, пугая обезьян, Постой, шофёр: идёт навстречу Майя, Горит её подшива золотая. Как сладок ты, божественный Коран!

Терьян передохнул.

И катера над озером дымят. В пятнадцать сил... Тропические шлемы... Александрийские прекрасные триремы. И Энзели холодный виноград.

Метранпаж Заремба - русый и громадный, с выбитыми передними зубами, подмигнул капитану и почесал шилом за ухом.
– Ну как?
– спросил Терьян.
– Собачий лай, - ответил капитан.
– Что это за божественный Коран! Что это вообще за хреновина! Неужели Мочульский напечатает эти стихи?
– Люблю с вами разговаривать, - Терьян шаркнул лаковой туфлёй и поклонился.
– Мочульский напечатает, будьте спокойны, и я получу за это турецкую лиру. На лиру я куплю доллары, на доллары лиры, на лиры доллары: я спекулянт, я перещеголяю Камхи. Потом в мой адрес будут приходить пароходы с пудрой, вязанными галстуками и сахарином.
– Идите к свиньям! Не поясничайте!
– Пойдём лучше к "Бедному Мише", - предложил Терьян.
– Заремба, мой лапы, - номер в машине. Заремба подобрал с пола несколько свинцовых болванок - бабашек - и пошёл к крану мыть руки. В раковине сидела крыса. Заремба прицелился в неё бабашкой, попал, крыса запищала и спряталась в отлив. Заремба развернул кран до отказа и злорадно сказал: - Ну, погоди, стерва, я тебя утоплю! Вода хлестала и трубила, Заремба вымыл жирные, свинцовые руки и натянул кепку. Крыс он решил истребить: каждый день они залезали к нему в кассу с заголовочными шрифтами, перерывали шрифт, гадили, грызли переборки. Потом оказалось, что тискальщик Серёжка клал после ухода Зарембы в кассу кусочки хлеба и приманивал крыс. Когда Заремба узнал об этом, он показал Серёжке волосатый кулак и сказал спокойно: - Гляди, как кокну, - мокро станет! С тех пор Серёжка бросил баловаться. Заремба работал в прежнее время цирковым борцом. Поддубный порвал ему какую-то жилу, и тогда Заремба вернулся к своему основному занятию, - с детства он был наборщиком. За спокойствие и отвращение к ссорам его сделали метранпажем. Капитан в Батуме Пиррисона на застал. В конторе Камхи ему сообщили, что Виттоль (Пиррисон) уехал куда-то на Чорох и вернётся оттуда не раньше недели. Капитан со скуки написал статью о механизации Батумского порта и отнёс в редакцию "Трудового Батума". Редактор Мочульский принял её и заказал ещё несколько статей. В редакции капитан познакомился с выпускающим Терьяном и стал навещать типографию. Воздух типографии ему понравился, - пахло трудом. Через три дня он был там своим человеком. Пошли к "Бедному Мише". Духан стоял на Турецком базаре, на берегу моря; одна его дверь выходила на море, другая - на узкую улицу, запруженную арбами и ишаками. На окне духана густыми персидскими красками - оранжевой, зелёной и синей - был нарисован бледный и унылый турок. Трубка беспомощно вывалилась из его рук. Под турком была надпись "Бедный Миша" . На другом окне краснел помидором толстяк со щеками, надутыми, как у игрока на валторне. Он держал в руке вилку, с вилки свисал длинный шашлык, а с шашлыка оранжевыми каплями стекало сало. Сало расплывалось в затейлевую надпись: "Миша, когда покушал в этим духане". Толстяк смеялся, поджав круглые ноги, и умилял капитана. Около него чёрной пеной струилось из бочки вино. В духане было душно. Вечер золотым дымом лёг на море. Пароходы на рейде застыли в тусклом стекле. Их синие трубы с белыми звёздами напоминали капитану Средиземное море. Он вытер платком обильный пот и сказал, отдуваясь: - Ну и живопёрня! Ну и климат, пёс его знает. Сыро и жарко, как на Таити. Ночью плесень, днём жара, вечером лихорадка, тьфу! Дожди лупят неделями без единой пересадки. Чёрт его знает что! Недаром французские моряки зовут Батум: Le pissoir de mer Noire. Терьян поперхнулся вином и засмеялся, отчего нос его, сухой и тонкий, даже побелел. Турки в фесках и потёртых до блеска пиджаках играли в кости. Из-под брюк белели их толстые носки. Жёлтые мягкие туфли они держали в руках и похлопывали ими по пяткам. На стене висел портрет Кемаль-паши: он скакал в дыму по зелёной земле, обильно орошённой вишнёвой греческой кровью. Кофейня для турок была отделена от общей залы стеклянной перегородкой в знак того, что турки не пьют спиртного и не едят поганой свинины, подававшейся в "Бедном Мише". Капитан морщился от вина. Оно пахло бурдюком о переворачивало внутренности, но действие его он считал целебным. Вино было почти чёрное. Капитан посмотрел через стакан на свет и увидел в фиолетовом квадрате пышную от множества юбок нищенку-курдянку. Нищенка подошла, переливаясь жёлтыми юбками, красным корсажем, синим платком, бренькая десятками персидских монет, пылая смуглым и нежным лицом. Она остановилась около капитана и скороговоркой начала осточертевший всему Батуму рассказ, как у неё украли в поезде вещи, умер ребёнок, персы убили мужа и она ночует на берег в старом пароходном котле. Капитан дал ей двугривенный; нищенка тотчас подошла к Терьяну и начала рассказ снова.
– Дорогая, - сказал ей Терьян по-турецки, - хочешь заработать - иди вечером на бульвар, пройди около меня, я буду играть в лото.
– Пошёл, собака, - ответила равнодушно курдянка и, махнув множеством юбок, подошла к Зарембе. По духану прошёл тёплый ветер.
– Не нужна мне твоя красота.
– Терьян начал сердито вращать белками. Курдянка издала гортанный клекочущий звук. Густой румянец подчёркивал гневный блеск её глаз.
– Что ты к ней пристаёшь?
– сказал Заремба примирительно.
– Оставь женщину в покое. Терьян заговорил возбуждённо, с сильным акцентом.
– Человеку хочу помочь, - понимаешь?
– Он показал на капитана.
– Женщина ходит всюду, всё смотрит, всех видит. Дашь ей рубль, она тебе про Виттоля всё расскажет. У дома его будет лежать, как собака. План Терьяна был отвергнут. Он был действительно глуп, - впутать в дело дикую нищенку, в дело, требововшее исключительной ловкости и осторожности. Капитан обжёгся на Сухуме - и теперь и по Батуму ходил с опаской, - как бы не столкнуться лицом к лицу с Виттолем. Первый раз в жизни ему даже приснился сон, - будто он встретил Виттоля в тесной улице, и они никак не могут разойтись, вежливо приподнимая кепки и скалясь, как шакалы. Нищенка ушла. Терьян посидел немного и пошёл на бульвар к "девочкам". Капитан сказал Зарембе: - Я дурака свалял. Не надо было рассказывать ему о своём деле. Боюсь, нагадит. Дурак ведь!
– Он и нагадить не способен. Вот что, товарищ Кравченко, есть у нас репортёр Фигатнер. Вот кого бы пощупать. Он живёт рядом со мной на Барцхане. Пойдём, поставим вина, позовём его. Может быть, чего разузнаем. Капитан согласился. На Барцхану шли через порт, - у пристаней толпились синие облупленные фелюги. Трюмы их были завалены незрелыми трапезундскими апельсинами. Турки сидели на горах апельсинов и молились на юг, в сторону Мекки. На юге в сизой мгле всходила исполинская луна. Волны лениво перекатывали багровый лунный шар. Стояла уже лиловая южная осень. Листья платанов не желтели, а лиловели, лиловый дым курился над морем и горами. В лавочках продавали чёрно-лиловый виноград " изабелла". Заремба жил в дощатом домике на сваях. Вокруг тянулись кукурузные поля, в кукурузе рыдали шакалы. За садом шумела мелкая горная речка. Заремба сбегал в соседний духан, принёс вина и сыра и пошёл за Фигатнером. Фигатнер был стар и плохо выбрит. Лицом он напоминал провинциального трагика. Жёлтые глаза его посматривали хмуро. Он сказал капитану, протягивая руку с бурыми от табака и крепкими ногтями: - Очень, очень рад. Приятно встретиться в этом гнусном городе с культурным человеком. Двадцать пять лет я честно работаю репортёром, как каторжник, как последняя собака, и вот - докатился до Батума и дрожу здесь перед каждым мальчишкой. А в своё время я был корреспондентом "Русского слова", Дорошевич сулил мне блестящее будущее. Фигатнер вдруг подозрительно посмотрел на капитана и спросил: - Как ваша фамилия?
– Кравченко.
– Вы хохол.
– Да, украинец.
– Вы зачем в Батуме?
– Приехал по делу к Камхи. Жду их агента Виттоля. Он сейчас на Чорохе, скоро вернётся.
– Поздравляю, - промычал Фигантер.
– Другого такого прохвоста нет на земном шаре. Низкая личность. Бабник, спекулянт. Как только советская земля его носит!
– Откуда вы его знаете?
– Я обслуживаю для газеты фирму Камхи. Сегодня я его видел, вашего Виттоля.
– Как?
– Капитан повернулся к Фигатнеру.
– Да разве он здесь?
– Конечно, здесь. Он вчера ещё был здесь, приехал на фелюге с Чороха. Капитан посидел минут десять, потом подмигнул Зарембе с таким видом, будто хотел сказать: всё сделано, спасибо - и вышел. Впоследствии, вспоминая всё, что случилось в Батуме, капитан рассказывал, что уже около дома Зарембы он ощутил тревогу. Он оглянулся. Было пусто, темно от высооких чинар. Надалеко бормотала река. Капитан замедлил шаги, что-то тёмное метнулось под ногами, - капитан вдрогнул и выругался.
– Чёртова кошка! Обабился я с этой американской волынкой! Пора на море. Он остановился и прислушался. Стояла звонкая ночная тишина. Море дышало едва слышно, как спящий человек. Вдали виднелись огни Батума. "Далеко ещё", - подумал с сожалением капитан и зашагал вдоль железнодорожного полотна, потом быстро оглянулся: ему показалось, что кто-то идёт сзади. В тени чинар остановилась неясная тень. "Чего боишься, кацо?
– сказала тень гортанно и возбуждённо.
– Иди своей дорогой, не трогай меня, пожалуйста!
– Я тебе покажу - боюсь! Иди вперёд! Тень юркнула за живую изгородь и пропала. Капитан постоял, подождал. Со стороны Махинджаур нарастал гул, - шёл поезд из Тифлиса. Далеко загорелись два его глаза. Это успокоило капитана и он двинулся вперёд. У него было ощущение, что лучше всего слушать спиной: малейший шорох передавался ей лёгкой дрожью. "Истеричная баба, - обругал себя капитан.
– Сопляк! Он шёл быстро, несколько раз оглянулся, - никого не было. Шоссе светилось мелом и лунным мелом. Поезд догонял его, мерно погромыхивая. Когда поезд поравнялся с капитаном, в грохот его ворвался резкий щелчок. Капитан спрыгнул в канаву и огляделся, - из-за живой изгороди блеснул тусклый огонь, хлопнул второй выстрел, кепка капитана слетела. Капитан начал вытаскивать из кармана браунинг, - револьвер запутался, он вывернул его вместе с карманом, высвободил и выстрелил три раза подряд в кусты. Там зашумело, гортанный голос что-то крикнул, но за шумом поезда капитан не расслышал слов. Он схватил кепку, нахлобучил, побежал, спотыкаясь, рядом с поездом, изловчился и вскочил на площадку. На ней было пусто, под ногами валялось сено. Капитан сел, вынул из обоймы оставшиеся пули и выбросил их. Поезд шёл по стрелкам, у самого лица проплыл зелёный фонарь. Капитан снял кепку, пригладил волосы: в кепке на месте якоря была широкая дыра. Он засунул кепку в карман и пробормотал: - Его работа. Ну, погоди ж ты, гадюка. Я тебя достукаю! Непривычный страх прошёл. Капитан краснел в темноте, - он три раза погибал на море, дрался с Юденичем, сидел в тюрьмах, ожидая смертного приговора, но никогда не испытывал ничего подобного. "Слабость", - думал он.
– От жары от этой, от сырости распустил нюни. Он решил обдумать всё спокойно. Выстрелы не были случайными, - за ним следили от дома Зарембы. Он это почувствовал тогда же. Кто стрелял? Голос в кустах был как-будто знакомый, но чей - капитан никак не мог вспомнить. Ясно, что работа Пиррисона. Если он решил убить капитана, значит, дело гораздо серьёзнее, чем казалось вначале. Нужно захватить его сейчас же, по горячим следам. "Портачи", - подумал капитан о Берге и Батурине. Неделю назад он послал им телеграмму, но до сих пор их не было. Придётся работать одному. Он соскочил с площадки, когда поезд медленно шёл через город. Была полночь. Темнота казалась осязаемой, - хотелось поднять руку и потрогать шерстяной полог, висевший над головой. Редкие фонари вызывали смутное опасение: капитан их обходил. В переулке он задел ногой крысу, она взвизгнула и, жирно переваливаясь, побежала перед ним. Капитан остановился, прислушался и сказал: - Вот паршиво! Скорей бы конец! Около общежития для моряков, где он остановился ( общежитие носило громкое имя "Бордингауз" ), капитан заметил у дверей сидящего человека. Он полез в карман, нащупал револьвер, но вспомнил, что выбросил пули, и, решившись, быстро подошёл. Море тихо сопело. Вода, булькая, вливалась в щели между камнями и выливалась с сосущим звуком. На ступеньках сидела нищенка-курдянка. Она подняла на капитана смуглое и нежное лицо и улыбнулась. На глазах её были слёзы.
– Пусти ночевать. Я красивая, жалеть, дорогой, не будешь.
– Ты чего плачешь?
– Маленький мальчик такой...
– Курдянка показала рукой на пол-аршина от ступеньки, - Измет, мальчик, зачем умер! Доктор не мог лечить, никто не мог лечить. Теперь хожу, прошу деньги. Каждый человек хватает меня, ночуй с ним. Она скорбно закачала головой.
– Ай-я-я, ай-я-я! Я тебе зла не желаю, пусти меня ночевать. Ты смотри. Курдянка распахнула платок, - груди её были обнажены и подхвачены внизу тёмной тесьмой. Капитан смотрел на неё, засунув руки в карманы. Смутное подозрение бродило у него в голове. "Хороша" - подумал он. Смуглые и маленькие груди казались девичьими. "Наверное, врёт что был ребёнок". Такие лица камитан где-то уже видел: с густыми бровями, с полуоткрытым влажным ртом, с тяжлыми ресницами.
– Слушай, девочка, - он неожиданно погладил курдянку по блестящим волосам.
– Ты мне не нужна. Вот, возьми, - он дал ей рубль, - а переночуешь здесь, в коридоре, никто тебя не тронет. Ощущение тёплых женских волос было потрясающим. Капитан знал женщин, независимых и рыжих портовых женщин, ценивших силу, жадность и деньги. Об этих женщинах он не любил вспоминать. После встреч с ними он долго вполголоса ругался. Сейчас он испытывал смятенье. Ему казалось, что он должен сказать что-то очень хорошее этой женщине - дикой, непонятной, плачущей у его ног. Он поколебался, шагнул к двери, но курдянка схватила его за локоть.
– Слушай, - сказала она тихо и быстро.
– Слушай, дорогой. Ходи осторожно, с тобой в духане злой человек сидел. Он давал мне деньги, говорил - смотри за ним, каждый день приходи, рассказывай, спи, как собака, у его дверей. Капитан обернулся, потряс её за плечи: - Какой человек?
– Молодой, по-турецки который говорит. "Терьян", - капитан невольно оглянулся. Он чувствовал себя как затравленный зверь. Ну, попал в переплёт. Он не вернулся к себе в гостиницу. Впервые в жизни он испытал тяжёлое предчувствие, противную тревогу и пожалел о том, что нет Батурина и Берга. "Азия, - думал он, - будь она трижды проклята!" Он пошёл с курдянкой к маяку в пустой корабельный котёл. Котёл лежал у самой воды. Он врос в песок, был ржавый, но чистый внутри. Капитан зажёг спичку: в котле были навалены листья, было тепло и глухо. Отверстие было занавешено рогожей. Он лёг и быстро уснул. Курдянка взяла его голову, положила на колени, прислонилась к стенке котла и задремала. Ей казалось, что вернулся муж, спокойный и бесстрашный человек, что он подле неё и она скоро уедет с ним в Курдистан, где женщины полощут в горных реках нежные шкуры ягнят. Когда капитан проснулся, из-под рогожи дул прохладный ветер. Над самым своим лицом он увидел смеющиеся губы, ровный ряд зубов, опушенные ресницы. Он сел, похлопал курдянку по смуглой ладони и сказал: - Ничего, мы своё возьмём. Жаль мне тебя, девочка. Дика ты очень, - зря красота пропадает. Он выполз из котла и пошёл в типографию к Зарембе, выбирая улицы попустыннее. Он думал, - как хорошо, если бы у него была такая дочка, и как глупо, что её нет. А жить осталось немного. На душе был горький хмель, какой бывает после попойки. Он отогнал назойливую мысль, что курдянка очень уж дика, а то бы он женился на ней. " Ну и дурак", - думал он. По пути он зашёл в кофейню, долго пил кофе, глядел на яркое утро. Ему не хотелось двигаться. Сидеть бы так часами на лёгком ветру и солнце, вспоминать тяжёлые ресницы, смотреть на весёлую, зелёную волну, гулявшую по порту, выбросить из головы Пиррисона к чёртовой матери! В типографии капитан застал волнение. Фигатнер сидел за столом и крупным детским почерком писал заметку. Около него толпились наборщики и стоял Заремба, почёсывая шилом за ухом.
– Вот какое дело, - сказал он смущённо капитану.
– Терьяня подстрелили. Капитан подошёл к столу и через плечо стал читать заметку. Фигатнер сердито сказал: - Не весите над душой, товарищ!