Первое такое событие случилось в среду, пятнадцатого мая, когда кальвинисты-методисты Ллиддвдда проводили ежегодный праздник. По этому случаю, как обычно, в деревню стеклись верующие из соседних приходов Рвстог, Пен-и-гарн, Кэгиллвдд, Лланрдд и даже из отдаленного Лланрвста. Благодарность провидению, по обыкновению, выражалась в виде кексов с изюмом и сливочным маслом, всевозможного чая, танцев, освященного флирта, «поцелуев в кругу» [3] , футбола, больше напоминающего свалку, и бранных разглагольствований о политике. Примерно к половине девятого вечера веселье утихло, и собравшиеся стали расходиться, а в девять многочисленные пары и редкие группы двинулись по погруженной в темноту дороге из Ллиддвдда в Рвстог. Ночь стояла тихая, спокойная, из тех, в кои свечи, газовые лампы и крепкий сон кажутся глупой неблагодарностью по отношению к Создателю. Безоблачное небо светилось восхитительной синевой, а на западе в жидкой темноте сияла золотом вечерняя звезда. На северо-северо-западе догорал угасший день. Бледный ущербный в три четверти диск луны только что взошел над окутанным дымкой размытым плечом Пен-и-пвлла. На востоке на фоне тусклого неба, опираясь на смутные очертания склона, отчетливо вырисовывался одинокий черный силуэт Манса. Неподвижная тишина сумерек приглушила мириады невнятных дневных шорохов. Ее нарушали лишь звуки шагов, голоса и смех, которые прилежно накатывали волной со стороны дороги и откатывались назад, перемежаясь стуком молотка в погруженном в темноту здании. Внезапно ночной воздух наполнился странным свистящим, жужжащим гулом, и на дорогу перед путниками упал луч яркого света. Все взгляды изумленно обратились к старому Мансу. Теперь дом уже не был угрюмой черной безликой громадой, он наполнился выплескивающимся наружу светом. Из зияющих дыр на крыше, из трещин и щелей между черепицей и кирпичами, из всех отверстий, проделанных Природой и человеком в полуразрушенной старой скорлупе, струилось ослепительное голубое сияние, по соседству с которым восходящая луна казалась матовым желтым диском. Тонкая дымка ночной росы подхватила фиолетовое свечение и повисла над бесцветным заревом причудливым облаком. Из старого Манса до столпившихся невольных зрителей донеслись все более громкие шум и крики, и вместе с ними раздались сильные дребезжащие удары по закрывающей окна жести. Светящиеся дыры в крыше здания внезапно изрыгнули причудливую стаю разнообразных живых созданий – ласточек, воробьев, стрижей, сов, летучих мышей и мириады насекомых, которые на несколько минут зависли над черными фронтонами и печными трубами шумным, кружащимся, расползающимся облаком, которое вскоре медленно рассеялось и исчезло в ночи.

Когда смятение улеглось, снова стало слышно пульсирующее гудение, которое и привлекло внимание, пока наконец оно не осталось единственным звуком в наступившей тишине. Однако вскоре дорога снова пробудилась топотом и шарканьем ног. Это жители Рвстога наконец отводили слезящиеся глаза от ослепительной белизны и в глубоком раздумье продолжали путь домой.

Образованный читатель уже сообразил, что поразительное явление, посеявшее великое множество жутких догадок в сознании этих достойных людей, на самом деле было лишь проведением в Манс электрического освещения. Воистину, это последнее злоключение, выпавшее на долю старого дома, стало самым странным. Возвращение Манса к бренной жизни было сродни воскресению Лазаря. Отныне, начиная с этой самой минуты, день и ночь за ослепленными жестью окнами укрощенная молния освещала все закутки его стремительно меняющегося интерьера. Безумная энергия редковолосого маленького доктора, облаченного в кожу, смела в самые отдаленные уголки и щели, а то и просто безжалостно уничтожила плети дикого винограда, поганки, листья роз, птичьи гнезда и яйца, паутину и все причудливые украшения и отделку, при помощи которых выжившая из ума, чрезмерно заботливая старуха Природа украсила умирающий разваливающийся дом, готовя его в последний путь. Магнитоэлектрический аппарат непрерывно жужжал среди останков обитого деревом обеденного зала, где в далеком восемнадцатом столетии хозяин дома благочестиво читал утреннюю молитву и поглощал свою воскресную трапезу; а место его неприкосновенного буфета заняла отвратительная груда угля. Духовка пекарни поставляла основу и материал для кузницы, чьи хрипящие, вздыхающие меха и прерывистые рыжевато-бурые выхлопы, щедро приправленные искрами, заставляли проходивших мимо невежественных, но озаренных светом Библии местных женщин быстро бормотать по-валлийски: «Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя» [4] . Ибо у этих добрых людей сложилось убеждение, что прирученный, но временами норовистый левиафан пополнил скопище ужасов заколдованного дома. Постоянно растущее количество всевозможных механизмов, больших бронзовых отливок, оловянных чушек, бочек, ящиков и пакетов требовало свободной площади, что обусловило принесение в жертву большинства перегородок в доме. Лаги и половые доски были безжалостно распилены неутомимым ученым так, что они превратились в угловые полки одного большого пространства между подвалом и стропилами. Часть наиболее прочных досок была использована для изготовления грубого широкого стола, который быстро заполнился папками и грудами чертежей. Похоже, создание последних и было той целью, на которой так неумолимо твердо был сосредоточен разум доктора Небогипфеля. Все остальные стороны его жизни были подчинены этому единственному увлечению. Чертежи представляли собой невероятно сложные сплетения линий. Планы, вертикальные проекции, разрезы и сечения при помощи логарифмических вычислительных машин и курвиграфических устройств в умелых руках ученого быстро ярд за ярдом покрывали бумагу. Некоторые воплощения умозрительных образов доктор Небогипфель отправил в Лондон, и через какое-то время они вернулись, воплощенные в формы из бронзы и слоновой кости, никеля и красного дерева. Другие он самостоятельно переводил в предметы из металла и дерева, иногда отливая металлические заготовки в формах из песка, но чаще высекая их из цельных брусков ради более точного соответствия размеров. Для этого доктор Небогипфель, помимо других приспособлений, использовал циркулярную пилу, стальные зубья которой были покрыты алмазной крошкой; диск вращался с поразительной быстротой за счет пара и передаточного механизма. Именно последний инструмент окончательно утвердил Ллиддвдд в нездоровом отвращении к доктору, как к человеку, связанному с кровью и мраком. Нередко в ночной тишине – ибо новый обитатель Манса в своих непрестанных исследованиях не обращал внимания на солнце – разбуженные жители ближайших к Пен-и-пвллу домов слышали то, что вначале напоминало жалобное бормотание, похожее на стоны раненого, «гурр-уррурр-УРР», затем медленно нарастало по высоте и интенсивности до некоего подобия голоса, страстно выражающего отчаянный протест, и под конец резко завершалось пронзительным вскриком. На протяжении многих часов этот крик звенел в ушах, порождая несчетное количество кошмарных сновидений.

Таинственные непонятные звуки и необъяснимые явления, бесчеловечно грубые манеры доктора и его очевидное беспокойство вдали от любимого занятия, его абсолютное и ревностное уединение, а также его враждебное по отношению к некоторым особенно назойливым посетителям поведение до крайности возбудили всеобщую неприязнь и любопытство. Зрели даже настроения провести общенародное расследование деятельности доктора (вероятно, сопровождаемое пробным погружением в воду), но внезапная смерть от припадка горбуна Хьюса привела к неожиданной развязке. Смерть эта случилась среди бела дня, на дороге, прямо напротив Манса. Свидетелями ее стали с полдюжины человек. Они видели, как несчастное создание вдруг упало и покатилось по дороге, судорожно борясь, как утверждали зрители, с невидимым врагом. Подоспевшие на помощь увидели, что у Хьюса побагровело лицо, а посиневшие губы покрылись липкой пеной. Горбун умер еще до того, как к нему прикоснулись.

Оуэн Томас, врач общей практики, тщетно убеждал возбужденную толпу, моментально собравшуюся перед «Свиньей и свистком», куда перенесли тело, что смерть наступила из-за естественных причин. Стремительно распространился жуткий слух, что покойный стал жертвой приписываемых доктору Небогипфелю потусторонних сил. Это известие молниеносно разлетелось по всей деревушке, заражая Ллиддвдд яростным желанием покарать творца подобного беззакония. Оголтелое суеверие, до того весьма скромно бродившее по деревне, опасаясь насмешек и самого доктора, теперь храбро предстало перед жителями, облаченное в пугающее величие правды. Те, кто до сих пор упорно скрывал страх перед похожим на маленького черта философом, внезапно нашли будоражащее удовольствие в нашептывании жутких предположений родственным душам. Высказанные по секрету подозрения, подпитываемые сочувствием слушателей, скоро разрослись в уверенные гневные обвинения, произнесенные на повышенных и даже хвастливых тонах. Упоминавшаяся выше сказка о плененном левиафане, до сих пор остававшаяся страшной, но тайной радостью узкого кружка необразованных старух, теперь была представлена всему миру в качестве бесспорного факта; однажды, по собственным словам миссис Морган ап-Ллойд Джонс, чудовище гналось за ней почти до самого Рвстога. Все единодушно поверили, что Небогипфель вместе с Уильямсами распевал в Мансе мерзкие святотатства, после чего «черная крылатая тварь размером с теленка» проникла в дом через дыру в крыше. Одно незначительное происшествие, начавшееся с неудачного падения на церковном кладбище, разрослось в жуткую историю о докторе, застигнутом ночью, когда он разрывал своими длинными белыми пальцами свежую могилу. Подтвержденное многими заявление, что Небогипфеля и убитого Уильямса видели вешающими сыновей-убийц на призрачной виселице во дворе дома, было обязано освещенному электричеством дереву, качающемуся на ветру. Подобные истории в огромном количестве бродили по деревне, натыкаясь друг на друга и сгущая и без того гнетущую атмосферу. Преподобный Элайя Улиссес Кук, услышав о волнениях, попытался лично успокоить их, но едва не притянул к себе накопившийся заряд людского гнева.

К восьми часам вечера (это был понедельник, двадцать второе июля) сама собой собралась многолюдная толпа, требующая расправиться с «некромантом». Ее ядро образовывали самые отчаянные мужчины, и с наступлением ночи Артур Прайс Уильямс, Джон Питерс и остальные зажгли факелы и подняли брызжущее искрами пламя, выкрикивая краткие зловещие фразы. Менее отважное мужское население деревни поспешило присоединиться к сборищу, а там и группами по четыре-пять человек подходили замужние женщины, взвинчивая толпу пронзительными истеричными голосами и бурным воображением. Следом за ними дети и молодые девушки, охваченные неописуемым ужасом, бесшумно покидали казавшиеся чересчур молчаливыми и темными дома и спешили к желтоватому свечению смолистых сосновых факелов и возбужденному гулу все разрастающейся толпы. К девяти часам почти половина населения Ллиддвдда собралась перед «Свиньей и свистком». В воздухе висел невнятный гомон, но весь нестройный хор перекрывал грубый хриплый голос кровожадного старого фанатика Причарда, повествующего о судьбе четырехсот пятидесяти идолопоклонников из Кармеля [5] .

С первым боем церковных часов толпа беспорядочно двинулась вверх по склону, и вскоре уже все сборище, мужчины, женщины и дети, поднимались к жилищу злосчастного доктора плотно сжатой страхом и возбуждением группой. Когда ярко освещенная таверна осталась позади, дрожащий женский голос затянул один из тех мрачных гимнов, что так радуют ухо кальвиниста. Мелодию тут же подхватили, сперва двое-трое, затем и все остальные, и шарканье тяжелых башмаков быстро подстроилось под ритм гимна. Однако когда конечная цель взошла, подобно пылающей звезде, над складками местности, громкость пения внезапно уменьшилась. Теперь в ночи раздавались только голоса зачинщиков, кричащих не в лад, но зато усерднее прежнего. Их настойчивые усилия все же не смогли предотвратить заметное замедление шествия по мере приближения к Мансу. Толпа снова шагала нестройно, а оказавшись перед воротами, вообще застыла на месте. Смутный страх перед будущим породил мужество, которое до сих пор вело людей вперед, теперь же привычный страх перед настоящим задушил новорожденного родственника. Яркое сияние, вырывающееся из прорех молчаливой, словно смерть, груды, озарило ряды мертвенно-бледных нерешительных лиц, послышались сдавленные испуганные всхлипы детей.

– Ну, – обращаясь к Джеку Питерсу, сказал Артур Прайс Уильямс, умело намекая на свое скромное послушание, – что будем делать теперь, Джек?

Но Питерс, смотревший на Манс с нескрываемой нерешительностью, оставил вопрос без ответа. Похоже, охота на ведьм в Ллиддвдде внезапно закончилась.

В этот самый момент старый Причард протолкался вперед, размахивая длинными костлявыми руками.

– Что! – сорванным голосом крикнул он. – Вы боитесь покарать того, кого ненавидит господь? Сжечь колдуна!

Выхватив у Питерса факел, он распахнул шаткие ворота и решительно двинулся вперед, прочерчивая огненным светильником извивающийся след светящихся искр в ночном небе.

– Сжечь колдуна! – раздался пронзительный выкрик из колеблющейся толпы, и в одно мгновение людей охватило стадное чувство.

Извергая бессвязные угрозы, они лавиной хлынули за фанатиком.

Горе философу! Разъяренные жители Ллиддвдда ожидали встретить забаррикадированные двери, однако под напором Причарда створки распахнулись на ржавых петлях, с громким стоном признаваясь в собственной бесполезности. Ослепленный светом, фанатик на мгновение замер на пороге, а его приверженцы столпились у него за спиной.