— Как? — выпаливаю, не скрывая переживаний.

Хоть Голубева и не заслуживает сострадания. Все-таки она мать, у нее маленький сын. Да и могу ли я винить ее за то, что она пыталась вернуть любимого человека? Нет, поначалу я злилась. И очень сильно. Но по факту поняла, что смерти ее не хочу.

— Она уехала из города. Больше ты ее никогда не увидишь.

Протяжно вздыхаю.

— Это хорошо. Спасибо. Мне так легче. Ну, зная, что ее здесь больше нет, мне легче.

Как мы ни готовились, Тоня едва по стенке не съезжает при виде меня.

— Матерь Божья… Господи Иисусе Христе… — бросаемся с Саульским, чтобы ее подхватить. — Это ты… Это и правда ты… Жива…

— Я, Тонечка. Я. И у меня все хорошо. Жива, здорова. Сына родила. Красивого. Крепкого. Вы обязательно должны познакомиться! Так что, давай, возьми себе в руки.

— Как же так получилось? — промокает платком катящиеся по щекам слезы.

— Разве это сейчас важно? — обнимаю ее и глажу по спине. — Неважно же. Главное, я здесь.

— Неважно, конечно. А мальца-то хочу увидеть! Вы мне столько ночей снились! Я-то думала, с того света… А ты такая же… Живая… — никак не может поверить. — Румяная. Глаза светятся… А мальчонка на Романа Викторовича похож?

— Похож, Тонечка, — улыбаюсь вовсю, незаметно смахивая непрошенные слезы.

— Ой, дожить бы… да понянчиться…

— А ты к нам переезжай, будешь нянчиться каждый день.

— Да куда к вам? Зачем я вам? Уже старая, помощи никакой…

— Скажешь тоже, Тоня, — восклицаю почти сердито. — Ты мне не для помощи нужна. Я, знаешь, как скучала?!

Няня в очередной раз промокает заплаканные глаза и тяжко вздыхает.

— Господи… Бывает же такое…

— Бывает, Тонечка.

— Я же после того взрыва сама чуть не померла…

— Прости. Прости меня, пожалуйста. Если бы я знала, что так будет, никогда бы не сбежала.

Замечаю, как Рома в лице меняется.

— Может, пройдем в комнату? — резко спрашивает он.

— Проходите, — опомнившись, восклицает няня. — Руки мойте, и за стол.

Неловко толкаемся с Саульским в маленькой ванной. Пользуюсь случаем, чтобы якобы ненароком его коснуться. Жадно вдохнуть насыщенный и терпкий запах.

Когда глаза поднимаю, кажется, что все — отсюда мы не выйдем.

— Юль… Не надо забирать Антонину в свою квартиру.

— Почему?

— Смысл ей тягать чемоданы к тебе, потом к нам.

Казалось бы, вполне резонно, но я все равно злюсь на его самоуверенность.

— Значит, убежден, что будет только по-твоему?

— Ты же меня знаешь, Юля.

— А ты меня!

Круто развернувшись, покидаю ванную.

Помогаю Тоне накрыть на стол. А когда подходит время садиться, занимаю место подальше от Саульского.

— Где живете сейчас? Там же? — интересуется няня.

— Мм-м… — подбираю слова. — Рома там же. А я… Мы не вместе, Тоня. Я снимаю квартиру. В Некрасовском переулке.

— Нельзя так, — всплескивает руками. — Не вместе.

Вздыхаю и молчу. А когда я молчу, никто другой забивать тишину не собирается.

— Так получилось, Тонечка. И… — нарочито шумно перевожу дыхание. — В общем, мне бы не хотелось это обсуждать.

— Ох, узнаю упрямицу, — смеется няня.

— Упрямство здесь ни при чем, — натянуто улыбаюсь. — С чем вареники?

— Да с чем могут быть? Как ты любишь.

— С картошкой?

— С картошкой. Я же тебя ждала!

Юля

После встречи с Тоней мне требуется экстренная перезагрузка. Разболтало душу. Разбередило старые раны. Столько всего в жизни своей натворила! Так любила — не только себя покалечила, слишком многих ранила. Слишком многих…

— Можем… Ром, можем не ехать сразу домой? Не сейчас. Мне нужно прийти в себя, — тихо прошу Саульского, не поднимая взгляда от своих нервно сцепленных рук.

Он никак не комментирует мое состояние. Молча включает поворотник и перестраивается в крайний левый ряд.

Спустя какое-то время мы въезжаем на причал с прогулочными катерами.

— Как же красиво, — проговариваю я, с таким восторгом рассматривая горящий золотыми огнями мост и поблескивающий темными водами залив, словно впервые здесь нахожусь. — Нам повезло жить в этом городе. Знаешь… Знаешь, я очень скучала, — рискую встретиться с Саульским взглядами.

Из-за обширной наружной иллюминации в салоне автомобиля, несмотря на поздний вечер, сохраняется хорошая видимость. И то, что я вижу в его глазах, отзывается в моей груди знакомым трепетным томлением.