– На маршрутке, – подсказал я, подкладывая на опустевшую тарелочку перед парадником новую порцию сладенького. – А чем она мне поможет?

– Железо, людишки, быстрота, – загибая пальцы, перечислил Мал Тихомирыч. – Мы существуем медленно. Исстари как повелось, так и не сменилось. Покуда почуют, покуда потянутся, тебя и след простыл.

– Невелик дело говорит, – вальяжно потянулся на подоконнике Кошар. – Но ты понимание имей: таковое к простым духам относится. Те, что в человечьем теле ходят, в разы опаснее.

– И ездят не на маршрутках, а на гоночных тачках, я понял, – покивал, хлебнул чаю.

– А по Обводному и ездить не вздумай, не то, что ходить! – встрепенулся мой седовласый советчик. – Зло растревоженное не уснет вовеки, людишек-то оно губит, а тебя и вовсе смаковать станет. Ох, участь недобрая у тех, кто в его водах канул… Ни за какие коврижки не ходи повдоль Новой Канавы, Андрей! Под страхом смерти не ходи!

На этом парадник резко засобирался, отказавшись делиться подробностями. Была, я помню, какая-то нехорошая история про строительство теплотрассы в двадцатых, но в чем заключалась – это не ко мне. Одно то, как парадник разнервничался, о многом говорит. Нечего мне делать на Обводном, галочку себе поставил.

– Теперь ты, хвостатый товарищ, – обратился я к Кошару. – Скажи что-нибудь дельное, для выживания нужное и важное.

Он хлобыстнул хвостом по подоконнику, напомнив о давешнем пыльном облаке и тому, что его предваряло.

– Был не прав, – сказал я: ошибки признавать никто не любит, только настаивать на своих заблуждениях – это свойство баранов. – Про няньку. Совету о разумной осторожности внял, обдумавши.

Серьезно, манера речи моих новых знакомцев из преданий старины далекой на меня влияет ого как. Того и гляди, привыкну, начну подобно «соловию стараго времени» высказываться.

– Доля и Недоля справно ткут, да вяжете узлы уж вы сами, – вздохнул Кошар. – Что ты хочешь услышать, Андрей?

Я сделал большой глоток чая, повертел в руках чашку, задумавшись.

– Я о своем сродстве с огнем знаю только с чужих слов. Ты говоришь, тот служивый утверждал… А сам я его даже не чувствую. Это как иметь счет на огромную сумму в забугорном банке, но не знать к нему кодового слова, без которого ни гроша с этого счета не выдадут.

Затрепетали усы, желтые глаза закрылись.

– Сила великая, сплавилась с сутью накрепко. Вот что скажу: на голые камни сколько зерна не сыпь, всходов ждать не след, да и на худой земле налитого колоса не поднимется. В твоих предках кто-то могучий был. Силу не передал, но кровь не водица, все помнит.

– Мои предки: домохозяйка и профессор университета, – покачал головой я. – Бабушки и дедушки умерли до моего рождения, я о них мало что знаю.

– Не мне искать истоки твои, – махнул лапой Кошар. – Мне б сберечь твою буйну голову… Позови его.

– Огонь позвать? – слегка оторопел я. – Как? Елочка, гори?

– Да не голосом же! – заалели глаза у Кошара. – Покажу, но не долго, не те у меня ныне возможности.

Он приложил лапу к груди, вырвал несколько шерстинок, и те, взмыв повыше, вспыхнули тонкими язычками пламени, а на протянутой ко мне лапе лежал тлеющий уголек. Миг – и все пропало. Кошар как-то сгорбился, потемнел.

– Ты в порядке? – встревожился я, но мой собеседник и наставник по совместительству только лапой махнул.

– К ночи восстановлюсь. Мой огонь не чета твоему, ты звать – зови, но легонечко. А то тушить придется. И вот что в уме держи ежечасно: не ты – его, он – твой.

Я вздохнул: ждать от заревого батюшки доступных моему понимаю объяснений было наивно. Что же, стоит попытаться визуализировать по примеру, разве что без выдергивания шерсти: у меня на груди зарослей особых не имеется, да и больно это. Я представил так четко, как мог, уголек на ладони с язычком пламени над ним, и постарался внушить себе, что весь я нормальной температуры, а ладошке теплее, как в детстве в рукавичке.

Таяли минуты одна за другой, я им счет потерял, раз за разом рисуя в воображении тот уголек. Лоб покрылся испариной. А потом это случилось: прямо на моей руке, над линией вроде как судьбы (хиромантией не увлекался, зато встречался одно, очень недолгое, время с любительницей разных гаданий) вспыхнуло переливчатое многоцветное сияние, больше всего похожее на северное, миниатюрную его версию. От изумрудной зелени к темно-бордовому, затем от солнечно-рыжего к тускло-фиолевому. Оно мало общего имело с тем, что я старательно представлял, зато было намного красивее. Жаль, что развеялось быстрее, чем я успел налюбоваться.