Секундное молчание.

— Насколько я понимаю, родители Флавии столь же безупречны, как и твои.

— Не понимаю.

— Вот тебе раз! Ведь недавно мы сошлись на том, что для тебя твои родители — само совершенство и ты не можешь упрекнуть их ни в чем, кроме того, что они принадлежат к буржуазии.

— Ах да, помню.

— Так вот, повторяю: родители Флавии такие же, как и твои? Они безупречны, и Флавии не в чем их упрекнуть, за исключением того, что они принадлежат к буржуазии? — Видимо, да.

— Выходит, что и как родители, и как граждане они безукоризненны: заботливый отец, нежная мать. Она — добропорядочная хозяйка, он — прекрасный специалист.

— Он не просто специалист, он строитель.

— Тем лучше. Строитель. Уж больно слово хорошее. Вернемся к Флавии. Как относятся ее родители к тому, что она входит в группу? — Плохо.

— Так же, как и твои родители? — Примерно.

— А в чем еще упрекают вас родители, кроме того, что вы собираетесь ниспровергнуть существующие устои? В том, что вы непутевые дети, скверно ведете себя, что Флавия — эротоманка, а ты — развратник, что вы оба колетесь, так? Не оборачиваясь, он бросает сквозь зубы: — Эротоманка, развратник, оба колемся — что за чушь? — Ну это так, к примеру. Стало быть, кроме подстрекательства, родители ни за что вас не костят? — Стало быть.

— Значит, вас полностью устраивают ваши родители, как, впрочем, и вы их. Единственное, что вам не по нутру друг в друге, так это то, что родители мещане, а вы — подстрекатели. Я верно излагаю? — Допустим. Только к чему ты ведешь? "А вот к чему, — так и хочется мне ответить. — Хоть и по разным причинам, но ты и Флавия, с одной стороны, и ваши родители — с другой, олицетворяете ту самую проклятую безупречность, которая так свойственна "возвышенцам". И неважно, возвышаетесь ли вы ради революции, а ваши родители ради сохранения старых порядков. Важно то, что все вы сделаны из одного теста, а ваша несхожесть, если не сказать противоположность, — это только видимость. Все вы принадлежите к разряду власть имущих, вашим истинным противником и оппонентом являюсь я, "униженец", слабак и бедолага, который щедро наделен природой, но не в состоянии применить свои природные достоинства в реальной жизни".

Вместо этого я по обыкновению кусаю губы. Нет, я решительно не могу делиться наболевшими мыслями с кем бы то ни было, тем более с Маурицио. Отвечаю уклончиво: — Да так, ни к чему. Ведь я уже говорил тебе, что мы принадлежим к разным поколениям. Я просто пытаюсь вас понять, вот и все. Поэтому, если позволишь, я задам тебе еще один вопрос — несколько деликатного свойства.

— Валяй.

— Вы с Флавией любовники? — Ты хочешь знать, сплю ли я с ней? Да, конечно.

— И давно? — Года два. С тех пор, как мы познакомились.

— И как часто? Маурицио вскидывает золотистые брови поверх черных очков: — Ничего себе вопросики! — Мне нужно это знать.

— Да зачем? — Опять же для того, чтобы лучше вас понять. Так что, часто вы… После короткого молчания Маурицио отвечает: — Нет, редко.

— Что значит редко? — Ну, не очень часто. Иногда целый месяц проходит.

— Как же так? Ведь вы еще совсем молодые и любите друг друга! — Мало ли что любим! Во-первых, у нас уйма дел. Вовторых, мы крайне редко остаемся наедине: основное время мы проводим с товарищами по группе. Наконец, Флавия живет со своими родителями, а я — со своими.

— Было бы желание, а время и место найдутся.

На этот раз Маурицио молчит чуть дольше. Затем с уверенностью заявляет: — Ни меня, ни Флавию секс особо не интересует.

— Не интересует? А почему? — Так. Нипочему.

— А в чем, собственно, выражается ваше равнодушие к сексу? — Даже не знаю. Прежде всего, мы никогда на нем не зацикливаемся. А потом, когда занимаемся сексом, мы не получаем от этого большого удовольствия.

— Нет, давай разберемся. Ты любишь Флавию, и тебе не нравится заниматься с ней любовью? — Можно любить и при этом не испытывать никакого удовольствия от секса.

— Может, для плотской любви ты предпочел бы другую женщину? — Нет, Флавия устраивает меня во всех отношениях. Просто у нас душа не лежит к сексу. Что в нем хорошего-то? Устанешь как собака, взмокнешь весь, да еще и перемажешься. А когда все уже кончено, лежишь как остолоп и ничегошеньки делать не хочется. Мне почему-то всякий раз кажется, что это смешное и нелепое занятие.

— И Флавия думает так же? — Наверное. Правда, мы никогда с ней об этом не говорили.

— Тогда откуда ты знаешь, что она думает точно так же? — Так ведь я вижу, что секс ее тоже не интересует.

— Ну а жениться вы в принципе собираетесь? — Собираемся.

— И дети, поди, будут.

— Наверное.

— Если я правильно понял, семья тебя не очень-то интересует. Или я ошибаюсь? — Дело не в этом, а в том, насколько это сейчас реально. Мы так поглощены деятельностью группы, что попросту не чувствуем необходимости заводить семью.

— А вот у меня есть жена, ребенок, семья. И мне нравится заниматься сексом с моей женой.

Маурицио не отвечает. Все ясно: я его не интересую. Не могу удержаться от вопроса: — А что ты имеешь в виду, когда утверждаешь, что какая-то вещь тебя не интересует? — Что я имею в виду? Именно то, что говорю.