– Что это? – спросил я.

– Мёртвая вода. Да не боись, только звучит страшно – это просто дистиллированная водичка, пей давай, вот так.

Деревянные папуасы, как и раньше, стояли по углам, и я даже устыдился своих былых сомнений в их благонадёжности. Да и все в кабинете было по-прежнему за исключением одной детали, которую в прошлый раз я почему-то не приметил. На стене за высоким бордовым креслом Вольфа висела картина. Кажется, это был Васнецов. Иван-царевич вместе с Еленой Прекрасной мчится на Сером Волке через лес. Он презрительно косит глаза и, кажется, едва удерживает руку Елены, понуро смотрящей в никуда, от фейспалма. Только, в отличие от оригинала, весь лес позади них утопал в белоснежных огнях. Приглядевшись, я увидел, что это вспышки фотокамер. А потом сверху постучали. Кажется, лопатой.

– Просыпайся, китайский деликатес, ха-ха-ха, – хохотал Вольф, и верхние частоты его голоса срезало дубовой крышкой.

– Ты сказал, это просто вода. – Шевелить я пока мог только губами.

– Да, вода. И немного тетродотоксина из фугу. Чтоб крепче спал, х-хе. – Он как-то проказливо усмехнулся или, скорее, фыркнул, издав при этом короткий рык. Весь взъерошенный, распаленный работой, сверкающий потом в лунном свете. Я снова почувствовал тело – по нему бежали мурашки.

– А зачем была вся эта история с куклой? – понемногу складываясь, чтобы подняться, спросил я.

– Как показал опыт, клиентам лучше заранее не знать о погребении. Сам подумай: какой-то Вольф из подвала предлагает тебе полежать сначала в морге на опознании, потом в гробу. Внушает доверие? Ну да, отвлекающий манёвр, – устал он петлять. – Но поверь, это самое неприятное, что с тобой случилось на пути к загробной жизни.

Меня похоронили на Ваганьковском кладбище. Старомодно.

Когда мы уже шли по центральной аллее, мимо шедевров похоронной мысли, я не удержался:

– А Лера была?

– Э-э… нет, она в отъезде. Но прислала подругу. Олесю, кажется…

– Понятно… – Должно быть, на похороны она пришла в костюме стервятника – доедать то, что так долго сживала со свету. Но мне вдруг стало уже совсем не до неё. Я подумал: а ведь все и вправду могло закончиться так. Деревянный крест, хоть я не верил ни в каких богов и вообще хотел, чтобы меня сожгли, а прах развеяли по ветру; уханье падающей земли, его короткое эхо в интернете и… всё.

Калитка была открыта, а охранника с собаками, кажется, отправили в ближайший Макдоналдс. За воротами нас ждал чёрный джип «вольво». Начищенный до блеска, последней модели, но все-таки «вольво». Тогда я понял, что для Вольфа имидж дороже роскоши.

– Он отвезёт тебя в аэропорт. Нарядный такой полетишь!.. – кивнул он на мой костюм, новый, купленный специально к похоронам за неимением у меня клерко-парадного опыта, но с грубо зашитыми разрезами, через которые меня одевали.

– А ты?..

– Не-ет, я, конечно, гондольер, но до определённой черты. Дальше пилоты, а мне ещё надо других переправлять. Билет и документы у водителя, а, как прилетишь, тебя встретят. Ну, давай, хорошего полёта!

Город почернел за тонированными стёклами и, прижавшись к ним головой, прислушавшись к оттаивающим мыслям, я вспомнил отчего-то, что машина у ворот стояла всего одна и что сейчас морозная ночь. Наверное, Вольф пошёл откапывать кого-то ещё.

Я все ещё был слаб, поэтому всю дорогу спал. Меня разбудил свет от стеклянно-волнистого здания аэропорта, бьющий в лобовое стекло. Мы приехали в «Домодедово». Мне всегда он нравился больше, чем «Шарик». В нем чаще встретишь это умилительное семейство Петровых, отправляющееся в долгожданный отпуск в Турцию: крепкий папа в красно-белом спортивном костюме «Bosco» (кепочка опционально), мать не отстаёт – вельветовый костюм цвета сирени, и дети: старший, в папу, рослый, крупный, в телефоне, и младшенькая, совсем тоненькая, две русые косички. Смотря на них, я представляю себе их жизненный уклад, и его тепличная банальность согревает меня, промёрзшего в экзистенциальных фракталах.

Когда мы подъехали к нужному терминалу, водитель, не оборачиваясь, протянул мне бумажки, мы молча расстались и я, ёжась от холода, быстро зашагал ко входу.

Меня теперь звали Елисей Арсеньев, а летел я на Бали. Что ж, довольно пошловатое загробье. Но, как говорится, дареному гробу…

Я зашёл в туалет, посмотрел в зеркало – и немного опешил. Лицо, бледно зеленое, как-то отупело растянулось, как развязавшаяся маска. Чувствовал я себя нормально, разве что немного зябко было… Ну, по крайней мере, шансы во всех смыслах пролететь увеличивались. Я вполне мог сойти за того «похожего чувака», при виде которого ты уже лезешь в карман за телефоном, чтобы сфотографировать, но тут замечаешь досадные различия, однако всё равно фотографируешь – хотя бы мем можно запилить из разряда «уже не тот».

На регистрации, паспортном контроле и досмотре меня пропускали как будто даже в спешке, словно бы стыдились быть единственной преградой между кощеем и витамином D.

Промявшись где-то с час на железных скамейках в зале ожидания, когда небесная кромка уже синела вдали за чёрными лесом, я, наконец, сел в самолёт.

Где-то к полудню мы прилетели в Доху – там была пересадка. Белые и только белые машины, стеклянные, до небес, обелиски денежному богу, на которые нельзя смотреть под страхом ожога сетчатки, – и какой-то внутренний сквозняк, открывающийся при взгляде на этот комфорт, так бездарно выливающийся через край, на эту сбывшуюся мамону, за которой больше не укроешься от бренности жизни. Я из принципа не соглашался выступать здесь, в Катаре, когда нас приглашали на фестивали и частные тусовки, хотя мы с ребятами теряли на этом кучу денег.