Молодые люди сдержанно обменялись поклонами. Пока Перемысл вел вежливый разговор о здоровье Смоленского князя Воислава, Сигурд откровенно разглядывал рослого широкоплечего атамана, который во что бы то ни стало должен был стать его побратимом. Урмень понравился ему, но Сигурд тотчас же поймал себя на мысли, что вряд ли они когда-либо станут побратимами. Что-то в Урмене было отрешенное. «Изгойское», как про себя определил Сигурд.

Неделю посольство отдыхало: Перемысл основательно знакомился с состоянием волока, пока лодейщики и плотники готовили суда для перевоза по суше в один из притоков Днепра. Осмотром он остался доволен, но сказал Урменю, что с его позволения одолжит ему двух знатоков перевалочного дела для подготовки будущей переброски войска и обозов. Это были люди Хальварда, в чем Сигурд не сомневался, но ничего не заподозривший Урмень не возражал. О самом Сигурде речь вообще не заходила, поскольку он должен был вернуться на Вопский волок с грамотой и людьми князя Воислава.

По вечерам они собирались в большой избе, отстроенной для отдыха подолгу застревавших здесь торговых людей, но Урмень подчеркнуто разговаривал только с Перемыслом, вежливо, но очень коротко отвечая на вопросы остальных. Сигурд продолжал приглядываться к нему: атаман пил мало и только фряжское вино, держался со сдержанным достоинством, и Сигурд окончательно убедился, что настоятельный совет Хальварда ему осуществить не удастся, о чем с глазу на глаз и поведал старшему из остающихся здесь знатоков-перевальщиков.

– Мы выполним повеление Хальварда, – усмехнулся рус. – Как, не спрашивай, но и не спорь, когда скажу, что тебе следует делать по возвращении.

Наконец посольские струги воротами по бревенчатым настилам перетащили через волок и спустили в приток Днепра. Атаман устроил скромный прощальный пир, и посольство прямым водным путем направилось к Смоленску, оставив в стойбище Урменя двух своих людей. Далее шла мирная земля кривичей, и вскоре перед послами показались крутые смоленские холмы.

Уже на третий день пиров, приемов и увертливых переговоров Сигурд возрадовался, что счастливо избежал посольской участи. Прямодушный воевода был исполнителен до мелочности, свято блюдя точные указания Олега и с редким упрямством отстаивая каждое слово, не слыша ни доводов, ни посулов. За ним стояла сила, речь шла лишь о пропуске этой силы через землю кривичей, но что такое сила, Перемысл знал твердо. Знали о ней и княжьи думцы, а потому все сводилось к тому, как того желал несговорчивый посол. Сигурд помнил, что в конце концов Перемысл подсластит горечь переговоров щедрым подарком, отдав в знак вечного мира кривичам Изборск, который некогда и так принадлежал им, но дожидаться этого уже не мог. И как только узнал, что рабочая артель подобрана, тут же запросился на Вопский волок, куда и отбыл, снабженный грамотой князя Воислава и щедрыми дарами.

Бурная весна вступала в землю кривичей. Реки умерили течения, светлое время увеличивалось с каждым днем, в прибрежных кустах оглушительно орали птицы. Сигурд жадно впитывал в себя это буйное пробуждение жизни, мечтал рассказать о своих чувствах и наблюдениях Неждане, но все вдруг вылетело у него из головы, едва он ступил на берег в стойбище ватаги.

Атаман Урмень пропал, два дня назад в одиночестве уйдя на охоту.

Прибыли они после полудня, и Одинец, возвратившийся вместе с ними на волок, тут же ушел на поиски. Сигурд хотел было пойти тоже, но Одинец мрачно отрезал:

– Ты не знаешь наших троп, варяг.

В отказе звучала неприятная жесткость, да и само обращение «варяг» было холодным как лед, но Сигурд не обиделся: он и впрямь не знал этих лесов. А когда лодьи были разгружены и Одинец с тремя ватажниками давно скрылись в чащобах, один из людей Хальварда сказал, улучив момент:

– Пойдешь завтра.

– Куда?

– Я укажу.

Одинец с помощниками вернулся к ночи, усталый и охрипший. У костра угрюмо произнес:

– Живого вряд ли сыщем. Тут вольная меря гуляет, вятичи пошаливают.

– Зачем же им Урмень?

– Урмень – княжий сын, варяг. Есть за что поторговаться. Значит, могли и с собой увести.

– Думаешь, потребуют выкуп?

– Я много о чем думаю.

А Сигурд всю ночь думал об одном: о странных словах руса, лазутчика Хальварда. Он знал об Урмене, знал совершенно точно, однако Сигурд расспрашивать не стал, понимая, насколько это бесполезно. Но с Одинцом заспорил не из-за тона, а потому, что за бессонную ночь понял, как следует себя вести.

– Ты – посол, – сказал Одинец, выслушав его доводы. – У тебя – большое дело, и князь Воислав вручил мне твою безопасность.

– Но я не могу стоять в стороне…

– Наш атаман – наша и забота.

Утром Одинец, распределив по трое ватагу, дал им направление поиска и ушел сам. В стойбище остались рабочие артели, лодейщики да помогающие им гребцы, и четверо ватажников, занятых кострами. Сигурд с нетерпением ждал, когда ему укажут, куда идти, но один из русов работал вместе с артельщиками, придирчиво проверяя каждое бревно раскатов, по которым перетаскивали суда, а второй бродил по стойбищу, помогая у костров. И появился вдруг совершенно неожиданно.