Кари очень обрадовался внезапному ночному гостю. Понимая, что занятый службой Ставко пришел неспроста, сам накрыл гостевой стол.

– Твои стрелы весело поют, как ты всегда говорил, – сказал Кари, поднимая заздравный кубок. – Одна из них спела песню победы, и я сделаю добрый глоток за то, чтобы ты никогда не промахивался.

– Ты всегда угадывал, о чем я думаю, Кари, – усмехнулся Ставко, отхлебнув темного пива. – Наверху любят игры, правил которых не знают вчерашние дружинники. Я ничего не могу рассказать, но, боюсь, без твоей помощи мне не выпутаться.

– Спрашивай, что тебе надо знать, и говори, что я должен делать.

– Конунг даровал тебе право на охоту в своих угодьях. Простираются ли эти угодья до земли рузов?

– До самого рубежа.

– Как выглядит берег земли рузов? Я был там всего один раз.

– Я помню, это была веселая поездка, – улыбнулся Кари, но тут же убрал улыбку. – Брод выходит на высокий мыс крутым подъемом. На мысу – луг с отдельными дубами и рощицей вязов, от которой идут кустарник и лес.

– Брод глубок?

– Надо вести коней в поводу.

– Откуда появляется солнце?

– Погоди, надо вспомнить. – Кари задумался. – Утренние лучи били мне в лицо. Я щурился от их света.

– Мне тоже так казалось. – Ставко подумал. – Мне нужны два неподкованных коня, моток крепкой веревки и десяток хазарских стрел. Мы выедем, пока не рассвело.

– Надолго мы едем, друг Ставко?

– Два раза поедим без костра. На это хватит припасов в моей сумке.

Выехали в предрассветном тумане, направляя коней по росистой траве, где солнце должно было высушить все следы. Держались глухих троп, прижимаясь к кустам. Спешили расчетливо и осторожно и к закату достигли границы. Кари спрятал коней в густом ольшанике, а потом оба залегли в прибрежных кустах, внимательно вглядываясь в противоположный берег.

– Вроде стражи нет, – тихо сказал Ставко.

– Стража может ждать на опушке леса. – Кари был поопытнее. – Я переправлюсь и осмотрюсь.

Кари шумел, идя через брод, громко звал коня. Выйдя на другой берег, открыто ходил по нему, продолжая окликать коня. Остановился под вязами, сказал негромко:

– Далековато до берега.

– Они тоже так думают, – тихо отозвался Ставко откуда-то сверху. – Я сброшу веревку. Привяжи конец к кривой березе, что позади тебя. Потом пройди к броду и немного постой: я прикину расстояние. И уходи к лошадям. Если не появлюсь вовремя, уходи немедленно.

– Бросить тебя, друг?

– Так надо, Кари, это – их игра.

– Удачи тебе, воевода.

Кари проделал все, о чем просил Ставко, и тем же бродом ушел на свой берег. Солнце уже село, с каждым часом густели сумерки, затихли и лес, и река, и прибрежные кусты. Оставалось ждать рассвета, но ждали они его по-разному. Сорокалетний израненный бывший дружинник так и не сомкнул глаз, тогда как двадцатилетний воевода немного вздремнул, пристроившись в развилке вязовых стволов.

Проснулся Ставко мгновенно, еще в дреме расслышав далекий перестук копыт. Осторожно отделившись от ствола, всмотрелся в берег.

Солнце еще не показалось, но легкие облака уже четко вырисовывались на голубеющем небе. Этот берег был теневым, первые лучи должны вот-вот скользнуть по той стороне, и с вяза были отчетливо видны уходящая к Старой Русе дорога и спуск к броду. Перестук копыт все возрастал: несколько десятков коней спешили к броду.

Всадники появились вместе с поднявшимся над лесом солнцем, и первые лучи заиграли на начищенных застежках брони и бляхах конской сбруи. Впереди ехал бородатый старик, в котором Ставко узнал посла рузов Биркхарда. За ним – трое дружинников личной охраны, а следом – три одинаково одетые женщины в окружении десятка стражников.

Три женщины: Ставко растерялся. Он видел домоправительницу Нежданы в сумятице случившегося, лицо ее не запало в память. Это был явно ход посла, навязавшего Хальварду такое прикрытие для Закиры, которого Ставко предположить не мог. Что делать: потратить три стрелы? Но, во-первых, две женщины из трех ни в чем не повинны, это – уже убийство; а во-вторых, стрелять надо быстро, цель далеко, возможность промаха велика, да и он вряд ли успеет уйти.

Лоб взмок от напряжения, пот застилал глаза. Ставко то и дело смахивал его, изо всех сил всматриваясь только в женщин. Видел, как спешились перед бродом всадники, как один из дружинников свел в реку коня в поводу, выбрался на берег, внимательно огляделся и махнул рукой. Как один за другим начали переправляться остальные, но он смотрел только на женщин. Они остались в седлах, и их коней вели через брод дружинники. Солнце освещало их лица, уже слышались и плеск воды, и голоса, сейчас женщины должны были скрыться от его взгляда за высоким обрывом и… И тут что-то странное донеслось до него сквозь плеск воды, храп лошадей, людской гомон. Донеслось странное, и блеснуло странное, и Ставко сообразил: улыбки. Две женщины беззаботно смеялись, третьей было не до смеха, и Ставко наконец-то приметил ее. Приметил, выделил из двух других, будто усилием воли приблизив к себе ее безулыбчивое лицо.

Женщины скрылись за обрывом, но теперь он уже не волновался. Он запомнил ее посадку, нагрудник из дешевого жемчуга и неторопливо приладил стрелу. Хазарскую. С красными полосами у оперенья.

Уже все вышли на обрыв берега рузов. Лошади отряхивались, дружинники, сняв сапоги, выливали из них воду, переобувались, все дышало оживлением, и девичий смех отчетливо доносился до Ставко. Он поднял лук, приладился, изготовился, но Закира сидела в седле, опустив голову, и натягивать тетиву он не торопился. Он ждал. А когда дружинник подал ей поводья и что-то сказал, указав рукой на лес, она наконец-то подняла голову. И тотчас же из листвы далекого вяза вылетела хазарская стрела. Она попала точно под нагрудником. В ямочку, которая соединяет шею с грудью.