"Расчёт был у Шухова простой: не подпишешь - бушлат деревянный, подпишешь - хоть поживёшь малость. Подписал".

Главное, что "избежал кого-нибудь посадить. А близко было".

Знакомясь с обвинительным заключением, Солженицын узнал, что имеет право приносить письменные жалобы на неправильное ведение следствия. Он хочет воспользоваться этим правом и написать жалобу. Он недоволен жёсткими, казёнными формулировками, в которых следователь излагал его ответы. Ему не отказывают. "Ну что ж, давай всё сначала!" - говорит ему следователь.

...Сначала?! Нет. Лучше умереть... Где-то май... На бронзовые часы на камине упал первый луч... Впереди всё-таки обещалась какая-то жизнь... И Солженицын подписал и обвинительное заключение. Он признал себя виновным по пунктам 10 и 11 58-й статьи. Первый из них предусматривал наказание за антисоветскую агитацию, второй - за создание или попытку создания для этой же деятельности организации, группы.

Итак, следствие закончено. Солженицын в кабинете прокурора подполковника Котова, который должен наблюдать за правильностью ведения дела. Тот лениво перелистывает папку с протоколами и вещественными доказательствами. Усталость Котова передаётся Солженицыну. И он попросил только снять одиннадцатый пункт. Какая же группа - ведь по делу проходят только двое! Подполковник Котов разъясняет, что даже полтора, мол, больше одного. А значит - группа!

Так описывает следствие Солженицын. Кажется, что всё просто и понятно. И согласуется с тем, что я знала и раньше... Но почему же январской ночью 1974 года, когда я слушала по радио главу "Следствие" из "Архипелага", текст её в чём-то прозвучал для меня по-новому?..

"Слава богу, избежал кого-нибудь посадить. А близко было!"... Что значит... "близко было"? Прежде я как-то никогда над этим не задумывалась и считала даже эти строки некоторым преувеличением.

А как непохожа на весь облик Александра Исаевича эта просьба: не бросать камень в тех, кто оказался слаб на следствии!

Не только мне известно, как нетерпим Александр Исаевич к малейшим проявлениям слабости, как требует ото всех и каждого беспрестанных жертв, отказывается прощать что бы то ни было кому бы то ни было.

Не так давно он обрушился на Якира и Красина за то, что они "раскололись". Не оклеветали кого-нибудь, не подписали ложные показания, а просто раскаялись в совершённом ими. А известное письмо к Патриарху, где служителям культа ставятся в пример первые христиане, готовые жертвовать жизнью в яме со львами!

Уже поселившись в Европе, Солженицын упрекает то одного, то другого в тех или иных "грехах" - истинных или мнимых: то Медведева, то Ростроповича, то Решетовскую...

А здесь, при описании собственного следствия,- такая апелляция к терпимости, прощению, кротости!..

Раньше всё казалось понятно. А теперь?..

И, вдруг, из глубин памяти выплыл очень грустный и очень радостный день, когда пришло мне в Ростов первое, сложенное маленьким треугольничком письмецо от мужа-заключённого, нацарапанное плохо отточенным карандашом...

Нет, всё-таки побеждала не грусть, а радость! А мама почему-то ещё и испугалась. В письме были строки: "Сколько неизъяснимой радости доставили мне листики, написанные твоей рукой. Я узнал таким образом, что ты жива, здорова и свободна..."

– Как он может так писать!
– воскликнула мама.- Значит, тебя тоже могли арестовать?.. Почему ты вдруг могла быть "несвободна"?

Мне же эти слова показались совершенно естественными. Арест, как я догадывалась, был связан с перепиской между мужем и Виткевичем. Поэтому Солженицын вправе был предположить, что интересовались и другими его корреспондентами. Может быть, ему даже говорили на следствии, что я арестована. Понятно, что он нервничал. Теперь успокоился.

Тогда я думала так...

Перебираю пачку писем 1945 года. Вот и треугольничек. Перечитываю его в который раз... Ещё в том же письме: "...до сих пор не знаю, разделил ли мою судьбу сэр или нет?" Сэр - это Николай Виткевич. Как же так: в середине августа Солженицын не знает, арестован Виткевич или нет!.. А по версии "Архипелага" он уже в апреле или самом начале мая говорил Котову, тому самому подполковнику, что по делу их проходит двое.

И ещё одно письмо. И ещё одно...

Саня буквально бомбардирует (сначала тётю Вероню - связь с ней установилась раньше, чем со мной) вопросами: где Кирилл? где Лида? что слышно о Николае?
– "Отвечайте хоть коротко, самое необходимое..." "Десять дней с нетерпением жду известий". "От всей души желаю, чтобы Кока и Кирилл избежали моей участи..."

Почему мы должны были исчезнуть? Письма? Но в наших ничего не было... Почему такое беспокойство за нас в июле - августе? Ведь знал же ещё в мае, что "проходят двое", только двое.