На всю жизнь осталось у меня воспоминание об этом дне, который друзья и сотрудники сделали для меня настоящим большим праздником...

Моё кандидатство было дополнительно отмечено и на Стромынке. Шура приготовила хворост. Женя, археолог, испекла пирог.

Мой диссертационный стол перешёл по наследству Шуре. Теперь пришёл её черёд штурмовать диссертацию.

* * *

После летнего отдыха я получила у Кобозева новую исследовательскую тему, трёх студенток под своё начало и с удовольствием окунулась в работу.

В Ростове я много играла на своём "Беккере" и приняла решение возобновить музыкальные занятия при клубе МГУ у Ундины Михайловны Дубовой. (Ныне У. М. Дубова-Cepгeeвa - заслуженный деятель искусств.)

Не связанная в лаборатории строгим расписанием, я довольно успешно совмещала химию с музыкой. Чтобы из лаборатории попасть в клуб, где я ежедневно упражнялась на рояле, нужно было только перебежать улицу Герцена.

Очень скоро я стала принимать участие в концертах художественной самодеятельности Московского университета.

Кроме самого университета, наша самодеятельность выступала перед самыми различными аудиториями и в самых различных местах: и в Доме учёных, и в Колонном зале Дома союзов, и в клубе Кремля, и в Театре Советской Армии.

Однажды пришлось играть в университетском клубе на собрании избирательного округа. Концерт был организован силами консерватории, театрального училища и самодеятельностью МГУ. Так, в один и тот же день и на одной и той же сцене и на том же рояле играли Шопена известный в те времена Яков Зак и просто Наталья Решетовская. Он - 2 вальса в первом отделении. Я - 2 этюда, во втором. Ундина Михайловна впервые расцеловала меня. Сидящая рядом с ней в зале консерваторская публика сказала ей, что я играю лучше их студентов.

Ундина Михайловна была ученицей Генриха Густавовича Нейгауза. Время от времени она показывала ему своих питомцев. Играла Нейгаузу и я, в его квартире, в комнате с двумя рядом стоявшими инструментами. Нейгауз что-то говорил о моей музыкальности, выразил удивление, что "химик" так играет и, помню, посоветовал мне в одном месте 12-го этюда Шопена вместо постепенного снижения звука - внезапный переход к тихому звучанию.

В Ростовском музыкальном училище обычно меня хвалили за технику. Теперь все подчёркивали мою музыкальность. Кирилл сказал об этом: "Наташка помучилась немного и стала хорошо играть!"

В тот год мы очень увлекались с Кириллом игрой в четыре руки. Играли главным образом Бетховена: его симфонии и увертюру "Эгмонт". Особенно любили мы с ним играть 2-ю часть 7-й симфонии.

Саня - в восторге, узнав о моём возвращении к музыке, которую всегда считал моим призванием. Он даже увидел в этом "подлинный смысл" того, что я осталась в Москве, потому что только здесь, как ему кажется, я могу выйти на "большую музыкальную дорогу". "Стань за эти годы большой блестящей пианисткой!" - призывает он меня, явно не задумываясь о моих возможностях.

Всё, казалось бы, так удачно складывалось... И вдруг - поголовное засекречивание всей лаборатории, независимо от того, над какими темами работает сотрудник: открытой или закрытой...

Профессор Кобозев лежит в Институте Склифосовского, с язвенным кровотечением. Его лечащий врач... Кирилл Семёнович Симонян. Кира тотчас же устраивает мне свидание с Николаем Ивановичем.

Я советовалась не с одним Кобозевым. И с родственниками... И с очень близкими друзьями... И с адвокатом... Всё решить должна я сама.

...Написать?.. Скрыть?.. Написать?.. Скрыть?..

По ещё одному случайному стечению обстоятельств в те же дни заполнить специальную анкету предложили Евгении Ивановне Паниной. Думаем, говорим, думаем, говорим... Что же делать?.. В конце концов, мы с ней увидели только один выход: подать на развод. Тогда данные о муже можно будет дать в графе "бывший муж".

Несколько месяцев тянулась тягостная неизвестность. Утешение я находила в музыке. "Музыкой живу и дышу",- писала я маме.

На ближайшем же свидании - оно было 19 декабря в Таганке - я сказала Сане, что вынуждена с ним формально развестись, чтобы не потерять работы.

В поздравительном новогоднем письме Саня писал моей маме, что он очень рад тому, что я отказалась от своего упрямства и приняла, наконец, решение разводиться с ним. "Это - правильно, трезво и нужно было сделать это ещё три года назад",- заключил он.

Наступил Новый, 49-й год. Я встречала его у Лидочки. И вдруг за новогодним столом меня пронзила мысль: ведь сейчас все члены нашей когда-то "пятёрки" здесь, в Москве. А Новый год встречаем порознь. И так будет ещё и ещё... Стало так горько, что не выдержала и расплакалась.