— Зачем? — хрипло спросил он.

— Шо, паныч? — растеряно переспросила Леська.

— Зачем все-все сделаешь?

Митя, конечно, понимал, что каждый петербургский молодой господин для такой вот Леськи — Истинный Князь и подарок Лели, но как-то уж слишком быстро она к признаниям перешла.

— Ну-у-у… — протянула девка. — А… в вашенском дому прислугу нанять — кто решает? Тетушка? Али батюшка ваш?

Это было так неожиданно, что Митя растерялся.

— А… я как-то пока не задумывался. Раньше, в Петербурге, экономка была и бабушка… княгиня Белозерская помогала, а теперь… Тетушка свою прислугу привезла, но если они не справятся, отец, наверное, уволит…

— Паныч! А пущай он меня не увольняет! — вдруг страстно взвыла Леська. — Чи хотя бы возьмет… и не увольняет! А я вам… я вас…

— Ты мне уже и так все-все пообещала! Или у тебя еще что-то осталось? — буркнул Митя. — Погоди… Ты о чем говоришь?

— Та тетенька-от ваша… Как я ее в трактир отвела, меня до вас в прислуги покликала. — зажмурившись, как в воду головой, выпалила Леська. — Полы мыть, и посуду, и еще чего велят… Панычу! — Леська прижала кулаки к лицу. — Христом-Богом та Предками молю — сделайте так, шоб я у вас прислуживать осталась! Скажить батюшке… а тетеньке не кажить!

— Чего… не казать?

— Шо я фабричная! Она думает, шо я у когось в услужении вже була… а я шустрая просто! И сообразительная! И вчусь швидко, и работы не боюсь, и… я батюшке вашему про Марьянку и медведя все как есть обскажу, только оставьте!

— Ты ж боялась! И Потапенко сейчас тут, у нас…

— Ну так они же уйдут — а потим его батюшка ваш и вовсе заарестует! И намордник оденет — чи як там перевертнев арестовывают? А шоб в горничных остаться — оно и жизнью рискнуть можно! Тут же… Комната! — благоговейно выдохнула она. — Лише мне, та той Маняшке дурной! На двох! Вы ж бачили наш барак, панычу: тут и хвориют, и помирают, и детей делают! А здеся прямо в доме мыльня есть, хоть кажинный месяц стирайся да мойся! Навить… зимой! — благоговения в голосе прибавилось. — А ще мне барыня… тетенька ваша… платье обещала, и ботинки, и фартук, и… жалованье! — Леська захлебнулась эмоциями. — И за все це — не на фабрике горбатиться, а посуду мыть, в теплой-то воде? Или думаете мне сложно с ранку камины почистить да пол отскоблить? Да я, если хотите знать, на смену до света вставала — как гудок прогудит, так и вскакивала! А там на чесальной машине до самого темна, а тут… на рынок… с корзинами… хучь солнышко повидаю, с самой деревни его не бачила… Да я… пану старшине всё про его дела прям в лицо выскажу! А, грець с ним, могу даже в морду! И пусть жрет — лишь бы хоть трошечки… — она на ногте отмерила как немножко. — …в горничных эдакой-то барыней пожить! Паныч! — Леська истово рухнула на колени. — Пущай меня оставят! Хоть тетушка, хоть батюшка… хоть кто! А уж я отслужу, я отработаю! — и принялась кланяться, колотясь лбом об пол, как в церкви перед иконой. — У вас кимната самая чистая во всем доме будет, и сапоги я вам отчищу, и рубаху заштопаю и… и ежели еще чего захотите, так с нашим удовольствием! — и Леська поползла к нему по полу, заставив шарахнуться снова, и плюхнуться на оказавшуюся за спиной кровать.

— Чего… захочу?

— А ничего, ежели не захотите, а ежели захотите, так только пальчиком поманите, хоть самым мизинчиком…

— Встань немедленно!

— Как скажете, барич! — немедленно согласилась Леська и поднялась… походя крепко притершись грудью об его колени. — Бачите, якая я вам послушная! И я вас бильше не боюсь!

— А-а… почему ты должна меня бояться?

— Ну коли у вас заместо лица щось навроде черепа зьявляется — хибы, думаете, не страшно? — снисходительно поглядела на него Леська. — Я в перший раз биля колодца як побачила — так з перепугу ажно про того медведя позабыла!

«Что-то вроде черепа… вместо лица…» — мысли крутились яростной каруселью, только что владевшее им смущение мгновенно позабылось. Полицмейстер был прав — «чуда с мертвой головой» и впрямь существовала. И эта чуда — он.

— Я… Поговорю с отцом… когда уйдут… а сейчас ты иди… Иди, иди… Стой!

— Стою, паныч, стою…

— Расскажешь отцу, что той ночью видела — а лишнего не болтай!

— Лишнее — це що у вас, панычу, череп час вид часу из головы наружу торчит?

Митю передернуло:

— Совершенно лишнее!

— И шо вы з панночкой-ведьмой дружбу водите? — еще невинней спросила девчонка.

— И про нее тоже! И это… ты… — надо было сказать хоть что-нибудь, переключить девкино внимание, как скорость в автоматоне…

— Я, паныч! — согласилась Леська и вдруг плавным движением скользнула обратно. Прижалась к нему всем телом и ее глаза, и губы оказались близко-близко, а уж грудь… грудь была близко, ну вот совсем! Митя понял, что внимание переключили как раз ему. Замер, растопырив руки и сам не понимая, чего ему хочется — оттолкнуть эту пованивающую немытой одеждой девку, или наоборот, прижать крепко-крепко… а от одежды и избавиться можно…

В дверь звучно и резко постучали и… не дожидаясь, пока ответят — распахнули. На пороге стоял Ингвар. Его глаза пару мгновений подслеповато моргали, когда он растерянно глядел на застывшую посреди комнаты пару, потом он вдруг резко, в один миг покраснел — точно за щеками вспыхнули два красных огонька, шумно, как конь, выдохнул, пробормотал:

— Извините! — и так же шумно захлопнул за собой дверь.

Митя судорожно дернулся — и отскочил от Леськи.

— Ты… — повторил он — взгляд его отчаянно шарил по комнате, глядел он куда угодно, только не на Леську. — Он… Ингвар… — наконец глаза его остановились на заваленном едой подносе, и он почти прокашлял. — Ему… ты обед отнесла?

— Обед? — Леська замерла. Подняла голову. Посмотрела на него. Отстранилась. — Никак нет, паныч. — обронила она с холодностью, достойной… ну и впрямь, княжны Трубецкой. — Я об вас пеклась.

— Ну ты это… Об нем тоже… попекись… — Митя чувствовал одновременно и облегчение… Она сейчас уйдет! И сожаление: она ведь сейчас уйдет.

— Как скажете, паныч! — еще холоднее кивнула Леська, споро собирая все на поднос. Подхватила немалую тяжесть и покачивая бедрами под ветхой юбчонкой, пошла к дверям. Остановилась. — Ну так я пошла? — спросила, не оглядываясь