У меня была обширная программа лекций: «А что, если бог умер?», «Бога должны искать ученые», «Почему Сатану можно вызвать, а бога нельзя?» и так далее. Я никогда не был верующим, а потому, наверное, иной раз перегибал палку. Слишком легким тоном рассуждал на важные для Владимира вещи. Подумав об этом, я немного устыдился. И решил сменить тактику. Стал рассказывать священнику про себя. Про свои интересы, про брата, про цигун. Подробно рассказал про все то, что случилось с того дня, как впервые наткнулся на мертвяков в метро. Очень сложно испытывать ненависть к человеку, о котором столько знаешь. Понять – значит, простить. И вроде как, понемногу начинало действовать. Спецназовец уже не так активно пытался умертвить меня взглядом. Скорее, смотрел с каким-то смирением.

Я даже решился задать вопрос, ответ на который интересовал меня куда сильнее, чем любые другие ответы:

– А Кока-Колу не вы взяли?

Владимир не ответил. Вместо этого отвернулся и улегся на лежак, который я для него сделал. Я не понял, что это означает? Неужели все-таки он?.. Конечно, бог велел нам прощать…

Закончив тогда тренировку, я подготовил стол, разложил фрукты, набрал воды в бутылку. Поставил кипятиться чай. Подтащил все к Владимиру. Я уже не боялся к нему приближаться, а связывал только когда уходил в лес за едой. Не сказать, что доверием проникся, скорее это была часть тактики «задруживания». Да и подрастерял он прыткости. Сначала–то нос вертел, но вскоре перестал. Но потом стал с каждым разом съедать все меньше и меньше. Не прогуливался почти, хотя никто не запрещал. Слушал, правда, внимательно. И за тренировками наблюдал. Не за чжанчжуаном, там как бы особо не за чем наблюдать – стоит человек и стоит.

А вот за формой, отработкой приемов он с интересом смотрел. И хорошо. Мне не помешал бы спарринг-партнер. Для цигуна-то он не особо нужен, а вот в тайцзи много парных упражнений. Пару тренажеров я себе сделал. Очень пригодилась веревка. Подвесил приличных размеров камень под дерево, чтобы он болтался на уровне груди. И использовал вместо груши. Не для ударов, а для толчков и затягиваний. Один из основных способов отработки техники. Так же упражнялся с растущей неподалеку упругой сосенкой. Вставал в стойку и упирался в нее кулаком или тыльной стороной кисти. По сути, еще один вид чжанчжуана. Тренирует перенаправлять силу удара из ног в предмет, так чтобы она не утекала через поясницу и плечи. В старой жизни я бы такое деревце ни на миллиметр не отогнул, а тут даже корни потрескивали.

– Что-то вы совсем на диету сели, – произнес я неуверенно.

В этот раз спецназовец только половину занятия посмотрел. Оставшиеся пару часов бессовестно продрых отвернувшись спиной.

– Да сколько спать-то можно? Чаек вскипел! Вы же не отказывались вроде…

Я осторожно потрепал Владимира за плечо…

– С вами все в порядке?

Священник как-то странно застыл, не реагировал на прикосновение. Я почему-то испугался. Ощущение, будто переходишь дорогу, и вдруг понимаешь, что забыл посмотреть в одну из сторон.

– Владимир!

Я оббежал его и, прижавшись к земле, заглянул в лицо. Оно было белое и неподвижное. Я перевернул его на спину… и увидел кровь. На горке в области живота и на ладони, которую он прижимал… Теперь перестал прижимать.

– Вы слышите меня? – произнес я судорожным шепотом. Отчего-то было страшно повысить голос.

Несколько секунд я вглядывался в неподвижное лицо. Оно и прежде казалось вырубленным из камня, теперь же застыло совсем. Я взялся одной рукой за его запястье, вторую положил на ворот… Черт! Не с моей нынешней чувствительностью пульс щупать! Приблизил ухо ко рту спецназовца, но дыхания не услышал. Или… или он просто мертв?

Очень осторожно, я приподнял край ткани, оголяя нижнюю часть живота священника. И увидел рану. Кусок щепки длинной сантиметров пять торчал у него из живота. Под таким углом, будто большая часть деревяшки оставалась внутри. Наверное, напоролся, когда я его толкнул, выскакивая из ямы… Рана была перемотана, а для деревянного осколка он сделал отверстие. Не стал вытаскивать. Не смог или решил, что слишком опасно. Бинт пропитался кровью.

– Владимир… можете… сказать что–нибудь?

Он снова не ответил. И тут я вспомнил, что у меня есть способ определить жив ли человек. Я чуть напряг затылок – мир окутался цветами мертвозрения – и посмотрел на Владимира. Желтой точки, к которой я успел привыкнуть, не стало. Его свет угас. Я еще долго всматривался в него: мертвозрением и просто глазами, но ничего не ощутил и ничего не увидел. Передо мной лежало мертвое тело.

Расстегивая ворот, чтобы пощупать пульс на груди, я заметил то, на что не обратил внимания раньше. Одной рукой Владимир зажимал рану, а во второй держал огрызок карандаша. Под самой ладонью лежала бумажка… нет, блокнот на проволоке. На листе осталась надпись:

«Гореть тебе в аду!»

Единственное, что значилось на странице. Я смотрел, не отрываясь, несколько секунд, потом спрятал блокнот в карман.

Хотелось уйти, не важно куда, но я вспомнил еще кое о чем. Я взял спецназовца за руку, закатал ему рукав и вгрызся зубами в предплечье. Жажда пришла в то же мгновение, но я едва–едва обратил на нее внимание. Выдрав клок мяса, я выплюнул его и несколько раз плюнул в рану. Задумался на секунду, потом разрезал себе палец и окунул в рану, смешивая кровь.

Я не смог завершить эксперимент с полицейским-насильником, возможно, он превратился в обычного мертвеца, возможно, стал как я. Или на него вообще не подействовало. Но если был шанс, что Владимир после укуса оживет – не следовало его упускать.

Поднявшись на ноги, я зашагал в сторону леса.

Глава 5

Я ждал весь следующий день, но Владимир не очнулся. Я выкопал могилу в сотне метров от лагеря. Сделал на дне подложку из сосновых веток, ими же накрыл тело. Притащил большой булыжник и нацарапал с помощью мачете короткое: «Владимир». Тело решил не засыпать, хоть оно, кажется, и стало попахивать. Сделаю это, когда бактерии превратят труп в кашу. Еще одно свидетельство в пользу того, что какие-то живые существа в этом мире есть.