Гермес поднимается, засовывает руки в карманы и опасливо поглядывает на меня:

— Ты хотела правду — спрашивай.

— Что здесь затевается? — повожу рукой, очерчивая пространство.

— Я уже сказал тебе: созидается новый мир. На других принципах, где во главу угла ставятся юность, любовь и слово. Прекрасный мир, не находишь?

Пожимаю плечами:

— Коммерчески выгодный, прежде всего. Иначе бы ты им не заинтересовался. Любовь, юность и слова всегда можно было успешно продавать, не так ли?

— Не без того, — хмыкает Гермес и тоже опустошает бокал. — Должен же я получать свои бонусы от создания товара.

Смеюсь — с горечью и печально:

— Миры на продажу.

— А что им просто так прозябать. Вон одна ты сколько наснила.

— Кому нужны зубастые чудовища?

— Ты не поверишь, но чудовища даже выше котируются. Так что… — он склоняет голову набок и по-птичьи, будто Тот, рассматривает меня: — И ещё, Кора, мне жаль тебя. Искренне жаль. Правда.

— Ты о чём? — мгновенно ерошусь, выставляя защитные шипы: в душу — не пущу! тайну — не скажу!

— О тебе и Аиде. Вот уж действительно — игры Ананки. Богиня Весны и мрачный Подземный Владыка. У которого в арсенале только тьма и холод. Он ведь никогда не любил тебя. Использовал, играл, пока ему было выгодно.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю, чувствуя, как холодеет всё внутри.

Он хмыкает:

— Они с Зевсом поспорили на тебя, и я присутствовал при их споре.

Отшатываюсь к парапету, мотаю головой, не хочу верить. Мало мне лжи о нашей свадьбе, его слов: «Ты мне не нужна», так ещё и это. Спор!

Как Аиду удавалось так долго претворяться? Он же клялся Стиксом…

— Клялся любить? — кажется, последние слова я произнесла вслух.

И я вспоминаю ту клятву. Речь ведь шла о вере мне, а не о любви ко мне. Любовных клятв Аид мне никогда не давал. Похоже, я вообще сама придумала всю эту нашу любовь. Но верить в спор всё равно не хотелось, о чём и говорю Гермесу.

Он хмыкает:

— Ты же хотела правду, неужели испугалась теперь?

— Нет, — отступать я точно не намерена! — не испугалась. Попробуй убеди, потому что твоим пустым словам у меня веры нет.

Гермес самодовольно ухмыляется и поводит рукой. Передо мной клубится тот самый знакомый и немного пугающий туман, умеющий показывать картинки.

— Смотри, — говорит Гермес, — и считай, что это мой тебе подарок на романтический вечер.

И я смотрю: передо мной разворачивается дивная картина — Олимп в былом своём величье. За длинным пиршественным столом — два бога: один в золоте и в белых одеждах, другой — в серебре и чёрном. Прислушиваюсь… И вправду спорят:

— Нет такой богини, чтобы смогла захомутать меня и заставить жениться.

Это — Аид.

Зевс раскатисто хохочет:

— Спорим, что есть?

— На что? — прищурившись, спрашивает Аид.

— Проигравший выполняет любую прихоть выигравшего? — Зевс смотрит на брата лукаво. — Идёт?

— Идет, — соглашается Аид. — Ниссейская долина, говоришь…

Туман исчезает, разлетается рванными клочьями. А я — оседаю на пол и тихо, беззвучно плачу, не вытирая бегущих по щекам слёз.

— Значит, я действительно ему не нужна. Никогда была. Просто он проспорил…

Гермес смотрит сочувственно, будто не я его недавно мучила. Садится рядом, берёт за руку, заглядывает в глаза.

— Эй, Кора, не кисни! Вспомни, как ты только что меня чуть в клочья не разорвала. Тебе не идёт уныние.

Вскидываю голову, иссушаю слёзы, сжимаю кулаки.

— Ты прав, я не буду плакать.

— Верно, детка, если реветь по каждому поводу — слёз не хватит. Ты же знаешь, как жестоки игры богов.

Я улыбаюсь, потому что чётко понимаю, что отныне должна делать.

Встаю, отряхиваюсь и произношу:

— Значит, сыграем в игры богинь.

И Гермес почему-то бледнеет.

Мать, тётушка Гера и тётушка Гестия потягивали нектар за низеньким столиком посреди цветущего сада. Маленькая Кора смотрела на них и думала о том, что богини и сами похожи на цветы — так хороши они были. Вроде бы сёстры, но такие разные: Деметра с тяжёлыми пшеничными косами, рыжая, как пламя, Гестия, величественная Гера, в тёмных волосах которой медь спорила с золотом. И у каждой — своя манера говорить. В голосе матери — шум спелых колосьев, в певучем произношении Гестии — потрескивание дров в огне, в разговоре Геры — тихий рокот далёкой грозы.