Просыпаюсь резко, оттого, что меня обливают водой.

Афродита разводит руками:

— Уж извини. Иначе было не добудиться.

Отфыркиваюсь, выбираюсь из мокрой постели, спешно сушу волосы полотенцем.

— Ничего, — успокаиваю её, — проехали. Ты готова?

Афродита кивает. Впервые вижу её такой серьёзной и сосредоточенной. Я никогда не считала её легкомысленной дурой, как другие. Всё-таки ей подвластна предвечная сила — Любовь, перед которой искони склонялись не только смертные, но и боги. Однако мужчины поработили её, направили лишь на удовлетворение своих низменных потребностей. И вот теперь пришла пора Афродите расправить свои точёные плечи и начать утверждать свою власть — начать любить по-настоящему. Той любовью, которая создаёт миры. И я знаю, она сможет, ведь она — великая богиня Любви. И умеет быть очень разной — благостной, перерождающей, стимулирующей творчество, или тёмной, разрушающей, сводящей с ума. Поэтому даже боги её боятся.

Афродита по-настоящему бессмертна. Потому что Любовь не может умереть — тогда рухнет мир.

Но при этом Афродита вовсе не хищница, ей не нравится убивать. Она всегда боялась Ареса, хоть и спала с ним. А вот с Гефестом — чувствовала себя, как за каменной стеной. С ним ей хотелось быть нежной кошечкой, и прятать острые коготки в мягкие лапки.

Она сама рассказала нам об этом вчера. А ещё — о своём котором романе с Гермесом. Плодом этой связи стало двуполое существо — Гермофродит. Словно наглядное доказательство тому, что бывает, если соединить коммерцию и любовь.

Но тогда она играла по его — мужским — правилам.

Посмотрим, что будет теперь, когда торговцу придётся сыграть по правилам любви.

Я улыбаюсь, представляя себе эту картину.

Афродита сегодня выглядит просто обворожительно, даже прекраснее чем всегда.

Она тоже улыбается мне и отвечает:

— Готова как никогда. Пожелай мне удачи.

Я обнимаю её, как давеча обнимала Разрушительницу. Но чувствую не слабость и одиночество, как там, а первозданную мощь.

Афродита выскальзывает из моих объятий, подмигивает и идёт к двери.

— Кстати, — оборачивается она на пороге, взметнув золотой вихрь кудрей, — я зашла к тебе вовсе не за благословением, мамочка, — ерничает без злобы, поэтому не обижаюсь, — а кое-что отдать. По-моему, это твоё.

Она протягивает мне сложенный вчетверо листок.

И я вспоминаю его — записка, что выпала из букета роз сорта «Амнезия», роз цвета лжи…

Тогда я не стала её читать, теперь же она жжёт мне пальцы, я едва дожидаюсь ухода Афродиты, чтобы развернуть послание и прочесть.

Распрямляю бумагу медленно… Даже не знаю, чего боюсь — признаний ли? отповеди? Просто сердце колотится в горле и трудно дышать.

Но в записке нет ничего из того, чего я опасалась, потому что тот, кто писал её — умеет бить, как Владыка, — прямо под дых, по больному, заставляя хватать воздух, как выброшенная на берег рыба…

В записке — только стихи:

Как же мало счастьем нам дается дней!

Много как — тоскою.

Ты была прекрасна. Ты была моей

Верною женою.

Но тебя не стало…[1]

Строчки из песни любви и отчаяния. Её осмелился пропеть перед тронами Владык Подземного царства дерзкий поэт, явившийся в мир теней за любимой женой. Великий Орфей, певец, чьему дару, говорят, завидовал сам Аполлон. Он пел так, что даже сердце самого Аида Безжалостного (хотя есть ли сердце у монстров, что воруют девушек с цветущих полей?) растаяло, и он отпустил прекрасную Эвридику. Или же Владыку тронули слёзы, которые блестели в глазах его жены, царицы Подземного мира, Персефоны?..

Как бы там ни было, но, случалось, Аид потом задумчиво повторял: «Как же мало счастьем нам дается дней!/ Много как — тоскою…», глядя, как его жена собирается уходить наверх на долгие восемь месяцев…

Это стало чем-то вроде их секретного кода: уходя к цветам и солнцу, Персефона уносила в сердце эти слова. Они не позволяли забывать, не позволяли изменять…

…тогда любовь показала мне ещё один из своих ликов — милосердный, безрассудный, жертвенный…

И сейчас прекрасный и печальный голос Орфея, звуча в памяти, уносит меня в далёкий мир, где я верила, что любима…

____________________________________

[1] Автор стихов — Павел Алёшин.

…красавицей она не была. Скорее миловидной — тонкой, хрупкой, большеглазой, курносой. Но для Орфея — самой красивой на Земле, потому он и воспевал её во всех своих одах и гимнах. Ведь красота в глазах смотрящего.

Вон, сама Персефона смотрит на Владыку Подземного мира и видит в нём привлекательного мужчину, хотя другие (и она сама, прежняя) считают его уродом.