Даже будучи замужем, Надя умела вдоволь насытиться скоротечными приключениями, приклеивая к себе ухажеров подобно листу подорожника, что оттягивает неприятные ощущения из исколотой щебнем пятки. А именно из раны, оставленной отчуждением в браке, из которого она не осмеливалась ретироваться.

«Подорожников» в Надином гербарии собралось немало: то она приглянулась жеманному декану исторического факультета, что грезил фантазиями, будто Будда и Христос одно и то же лицо, то на нее клюнул врач олимпийской сборной, который потчевал ее байками про мельдоний, то с Надей случился худощавый радиоведущий с литым торсом и большими долгами, что покупал тюльпаны в кредит, но рисовал воздушные замки с мастерством Боттичелли. Все ее мимолетные ухажеры были тщеславны, милы, дарили ощущение благодати и спокойствия, а потом исчезали, оставив сладковатый привкус ночной похоти, нежной заботы по утрам и нескольких недель тихого иллюзорного «ты мне нужна». На самом деле Надя им была не нужна. Впрочем, как и они ей.

Паровоз времени уже отдалил ее от отметки «тридцать», а веснушки она так и не растеряла – все лицо усеяно ровными аккуратными конопушками, и глаза, миндалевидные, как у кошки, остались хищно-зелеными и не утратили блеск. Природа вообще наделила Надю чем-то кошачьим, и даже в строгом платье-футляре в галчатую полоску она смотрелась не как женщина, а как благородная пантера, просто по нелепой ошибке воплощенная в женском теле. Точеное лицо с тонкими губами, накрашенными винной помадой, с аккуратно, будто коричневым грифелем, очерченными бровями всегда выражало невозмутимость и чуть заметную печаль, которую выражают старческие глаза кокер-спаниелей даже в щенячьем возрасте. Как будто она уже жила, познала и попробовала все на вкус, и родилась она так – чтобы отдать последние долги и кануть в благоговейную вечность.

Но однажды с ней случилось доселе неявленное – чувство, что пронзило до костного мозга и разлилось по венам. Очнулась она, когда уже слишком глубоко нырнула – влюбилась в последнего из мимолетных. Наивно думая, что он очередной «подорожник».

Список мужчин, который Надя иногда составляла в подпитии, а потом искусно рвала на малюсенькие сморщенные кусочки и сжигала в фарфоровом блюдце на краю унитаза, всегда имел два столбца. Первый именовался «было, но прошло», второй – «было, но никогда не пройдет». Так вот, последний мимолетный, наверное, никогда не пройдет. Да, его образ никогда не сморщится и не станет линялым, подобно полароидным снимкам через десять лет после выпускного. Видимо, есть мужчины, которые неизлечимы…

Последний «подорожник» ей подарила осень. Осень, когда она еще была замужем, по утрам заваривала пуэр в чугунном чайнике, не выходила под дождь без зонта и не покидала зоны своего комфорта.

Просто есть люди, влюбленные в осень. Надя была из их числа.

Глухой октябрь распустил свои объятия в надежде хоть на какую-то взаимность со стороны горожан. Но те, насупившись, лишь ускоряли шаг, уворачиваясь от хлесткого ветра, что бил наотмашь. Косматый пудель, справив нужду на клумбе с давно отцветшими анютиными глазками, стремглав пустился в сторону подъезда и нетерпеливо царапал дверь, пока его хозяйка, похожая на тучную бюргершу, доставала из глубокого кармана шерстяного пальто ключи. Ее седина, оттененная в лиловый, колыхалась на ветру, как кофейная пена в турке.

Надя несколько раз улыбнулась ей через окно автомобиля, а потом стыдливо отвела глаза. С заднего сиденья раздавалось тихое посапывание. Нет, не будет она опускаться до слезливого сочувствия. И так в окружении ходят вечные слухи о ее истерично-флегматичном характере, мол, Наде только дай повод – она сразу бросится страдать. А тут и повод искать не надо было – сбитая и визжащая на обочине бродячая собака сделала свое дело.

Так уж случилось, что Надя не умела отказывать в помощи. С тех пор как переселила к себе Нину, она стала безотказной. Вечно впрягалась в авантюры: устраивала благотворительные акции для пострадавших от наводнения, мыла полы в хосписе, взяла под патронаж трех старушек в Рязанской области. Во многом эта ее черта была боязнью показаться плохой и черствой. С самого раннего детства Наде прививали… не чувство вкуса и такта, а презренное, тянущее и ноющее чувство вины.

Дочь медсестры и военного, хоть и рожденная в Москве, она помоталась по гарнизонам всласть и в ненависть, училась в бессчетном количестве школ, разбросанных в диапазоне от Норильска до Воронежа, но где бы ни находилась, запуская руку в хрустальную вазу с конфетами, испытывала чувство вины и злого умысла. Ваза, как артефакт и практически культовый предмет, перевозилась из квартиры в квартиру, бережно укутанная старыми газетами, и славилась тем, что когда-то была подарена примой оперного театра, королевой красоты и алмазной дивой, только имени ее никто не помнил. За давностью лет. Прима давно уже почила в бозе, ее имя сохранилось разве что на старых черно-белых программках в архивах, а ваза все так же была наполнена конфетами в красочных обертках.

Все началось давно, когда они еще жили в Воронеже. Мать трудилась в сыром и промозглом госпитале на полставки, считала копеечки, выискивала, где гречка на полрубля дешевле, молоко брала на окраине города от коровы Нюры и кипятила в огромной эмалированной кастрюле, а потом разливала по банкам. Вещи штопала, но не выбрасывала, перешивала свои парадные платья в юбки с блузами и надевала их как обновки, когда вся семья переезжала в новый город и начинала новую жизнь с чистого застиранного листа в квартале военнослужащих. Надя была сладкоежкой от бога, это было сильнее ее. Как бы она ни взращивала в себе силу воли, с каким бы упорством и рвением ни бралась латать дыры своего характера, стоило появиться засахаренному кумквату, сливочным тянучкам, обильно усыпанным кокосовой стружкой, или конфетам «Мишки», срывалась. Более того, чаще всего она даже не помнила, как ворочала ручонкой в вазе, нащупывая конфеты, и жадно вгрызалась в шоколад. А потом перепачканный рот, мамины вскрики «мы же договаривались на три конфеты в день, сама, что ли, не видишь, в какой бедноте живем» и как итог – кариес. В моменты отчаяния мать даже просила лечить зубы без особой осторожности и анестезии, которую тогда уже начали делать… за скомканные рублики, торопливо положенные в карман медицинского халата.

Каждый раз, оставаясь наедине с пустой вазой и горкой красочных оберток, Надя ощущала острое чувство вины. Чувство вины за сладостные (и сладкие) минуты. Более того, счастье и радость, все яркое и волшебное, что Надя испытывала, было крепким неразрывным узлом сопряжено и связано с ощущением вины. Колким, гулким и въедливым.

Так Надя увязла в прозе жизни, иногда скатываясь в лирику.

Сбитая машиной и лежащая на обочине собака – Надино альтер эго. Она остановилась, потому что увидела в этой собаке себя. Вечно ждущую, что спасение придет извне. Что и ее спасут из серой жизни и съеденного молью, как полушубок с проплешинами, брака.