И, конечно же, Джоселин Дарк. Она всегда была заметной. Что за дьяволенок пробежал меж ней и Хью? Маленький Сэм считал, что слово «дьяволенок» мягче и звучит менее богохульно, чем «дьявол». Для старого морского волка Маленький Сэм слишком беспокоился о своем языке.

Освальд Дарк стоял в дальнем конце веранды, устремив огромные, безучастные агатово-серые глаза в небо и на золотой край земли, простор Серебряной Бухты. Как обычно босиком, в длинном, почти до пола, черном полотняном пальто. Длинные, темные, без единого проблеска седины, волнистые, как у женщины, волосы, расчесаны на прямой пробор. Несмотря на впалые щеки, его лицо оставалось странно гладким, без морщин. Дарки и Пенхаллоу ныне стыдились его так же, как прежде гордились им. В молодости Освальд Дарк был блестящим студентом с перспективой попасть в правительство. Никто не знал, почему он «съехал». Некоторые искали ответ в несчастной любви, другие считали, что он просто перетрудился. Иные покачивали головами в сторону того факта, что бабушка Освальда была чужачкой – из Болотного края с востока. Кто знает, какую дурную струю она, возможно, добавила в чистую кровь Дарков и Пенхаллоу?

Какой бы ни была причина, Освальд Дарк ныне считался безвредным сумасшедшим. Он бродил по красивым, красным дорогам острова, а в лунные ночи еще и весело распевал, время от времени преклоняя колени перед небесным светилом. В безлунные ночи он был горько несчастен и рыдал в лесах и чащах. Когда ему хотелось есть, он заходил в первый попавшийся дом, громко стуча в дверь, словно у нее не было права быть закрытой, и царственно требовал еду. Поскольку все его знали, он получал требуемое, и не было дома, который не открыл бы перед ним двери в холодные зимние ночи. Иногда он исчезал из виду на неделю или около того. Но, как сказал Уильям И., у него имелось необъяснимое чутье на все семейные сборища, и он неизменно посещал их, хотя редко удавалось убедить его зайти в дом, где они проходили. Как правило, он не обращал внимания на людей, которых встречал во время своих скитаний, кроме, разве что, мрачного взгляда в ответ на шутливый вопрос «Как поживает Луна?», но никогда не проходил мимо Джоселин Дарк, не улыбнувшись ей странной жутковатой улыбкой, а однажды заговорил с нею.

«Вы тоже ищете луну, я знаю. И вы несчастны, потому что не можете достать ее. Но лучше хотеть луну, даже если невозможно ее достать, прекрасную, серебряную, далекую Леди Луну, столь же недосягаемую, как любая совершенная вещь, чем хотеть и получить что-то другое. Никто не знает, только вы и я. Это чудесный секрет, правда? Остальное не стоит внимания».

Собравшиеся в гостиной слегка заволновались. Какой бес или бесовка – он или она, кто их знает – задерживает Амброзин Уинкворт с кувшином? Тетя Бекки лежала неподвижно и безмятежно глазела на гипсовый орнамент потолка, который, как отметил Стэнтон Гранди, чем-то напоминал ожоги. Утопленник Джон чихнул одним из своих знаменитых чихов, да так, что едва не сорвало крышу дома, а половина присутствующих женщин нервно подпрыгнули на стульях. Дядя Пиппин принялся рассеянно напевать Ближе, Господь, к тебе, но взгляд Уильяма И. заставил его замолчать. Освальд Дарк вдруг подошел к открытому окну и заглянул в комнату, осмотрев всех этих глупых встревоженных людей.

«Сатана только что прошел мимо двери», – весьма драматично провозгласил он.

«Какое счастье, что не вошел!» – невозмутимо заметил дядя Пиппин. Но Рейчел Пенхаллоу встревожилась. Ей показалось, что все именно так, как сказал Лунный человек. Лучше бы дядя Пиппин не шутил столь легкомысленно. Все вновь задумались – отчего не появляется Амброзин с кувшином? С нею случился приступ слабости? Не может найти кувшин? Уронила его на пол чердака и разбила?

Наконец вошла Амброзин, словно жрица, несущая священную чашу. Она поставила кувшин на маленький круглый столик, что стоял меж комнатами. Вздох облегчения пронесся среди собравшихся, за ним последовало почти болезненное молчание. Амброзин села по правую руку тети Бекки. Мисс Джексон – по левую.

«Боже правый, – прошептал Стэнтон Гранди дяде Пиппину, – ты когда-нибудь видел трех настолько уродливых женщин, живущих вместе?»

В ту же ночь дядя Пиппин проснулся в три часа и придумал восхитительную реплику, которую мог бы бросить в ответ Стэнтону Гранди. Но сейчас ему абсолютно ничего не приходило в голову. Поэтому он повернулся в Стэнтону спиной и уставился на кувшин, как и прочие присутствующие – одни ревностно, другие безразлично, но все с естественным интересом к экспонату семейного наследства, о котором знали всю жизнь, но не имели возможности часто видеть.

Никто бы не посчитал кувшин красивым. Вкусы значительно изменились за сотню лет, если кто-то когда-либо думал, что он красив. Но все же, без сомнения, это была восхитительная вещь со своей историей и легендой, и даже Темпест Дарк наклонился, чтобы получше разглядеть его. Такой предмет, отметил он, заслуживает почитания, потому что стал символом вечной земной любви, что придавало ему особую святость.

Это был огромный пузатый кувшин из тех, что пользовались популярностью в предвикторианские дни. Старый кувшин Дарков явился на свет, когда на троне сидел Георг Четвертый. Носик посудины был наполовину отбит, а посередине проходила опасная трещина. Кувшин украшали розовато-золотистые завитки, коричнево-зеленые листья и красные, и голубые розы. На одном боку изображены двое моряков на фоне английского и британского флагов, оба явно в ладу с кубками хмельного веселья. Более того, участники этой дружеской пирушки делились своими сокровенными чувствами, распевая куплет, начертанный над их головами:

Над невзгодами моря и брега смеясь,

Мы весь мир обойдем, добрый друг,

Кружку грога по кругу, чтоб жить, не боясь,

А вторую – за милых подруг.

На другом боку создатель кувшина, чьи предпочтения не поддавались пониманию, поместил на свободном месте патетическую строфу Байрона:

Человек, обреченный сражаться с волной,

Курс держать в шуме ветра порывов,

Там, где валы Атлантики бурной чредой

Могут стать его вечной могилой,

Стоит только склониться пред моря грозой,

Вспомнив милый, покинутый дом со слезой. 10

Рейчел Пенхаллоу, читая надпись, склонила длинное лицо, пряча слезы, навернувшиеся на глаза. «Как печально, как пророчески», – скорбно подумала она.