Нам хочется поговорить с Лятуге. Ведь так много он знает о своей стране! Но нашей мимики, жестов, движений губ он не понимает. Лятуге, видно, сердится на себя, но в то же время продолжает улыбаться с выражением досады.

Наконец он будто угадывает нашу мысль об отсутствии Тани. Он срывается с места и хочет бежать за ней. Мы останавливаем его.

– Может быть, отложим совещание?

– Какое тут совещание! Все мысли выдувает. Давайте лучше послушаем завывание пурги.

– А интересно в такую метель выбраться на улицу и побродить!
– говорит Владимир.

Мы решаем идти на квартиру к Тане. Лятуге идет с нами.

Натягиваем через головы меховые кухлянки, поверх - полотняные комлейки, затягиваем капюшоны, оставляя отверстия только для глаз.

Нам можно было бы с успехом завязать и глаза, так как их вполне заменят два глаза Лятуге. Он наскоро одевается. Никакого капюшона на одежде Лятуге нет, на голове у него слабое подобие шапки: спереди вырез, сзади тоже, вообще голова почти не прикрыта.

Открыли дверь.

Пурга уже занесла выход из нашего дома. Дорогу нам преграждает гладкая, словно оштукатуренная снежная стена. Мы крайне удивились: как скоро нас закупорила пурга! Мелькнула мысль - возвратиться в комнату, ближе к огню. Но Лятуге энергичными ударами уже пробил лопатой снежную стену и с проворством песца скрылся с наших глаз. Все это произошло так быстро, что мы и сообразить не успели, куда он девался. Из темноты вместе со свистом пурги послышалось мычание Лятуге. Это он подавал нам знак следовать за ним.

Ветер свистел, гудел и завывал. С какой-то особенной напористостью врывался он в маленькое отверстие капюшона и залеплял глаза.

Мы сразу забыли, где север и где юг и как вообще расположены дома культбазы. Один из нас обнял сзади Лятуге и спрятал за его спиной лицо, второй спрятался за первого, третий за второго.

Гуськом, согнувшись, двинулись мы куда-то в беспросветную тьму. Мы утопаем в снегу, ветер валит с ног. С неимоверными усилиями мы сопротивляемся и медленно, метр за метром, завоевываем улицу.

В голове только одна мысль:

"А вдруг Лятуге собьется с пути, минует жилые дома и пойдет водить нас по беспредельной снежной тундре!.."

Но нет! Ему можно вверить свою жизнь.

Мы бредем, и когда падаем, Лятуге останавливается, ожидая, пока наша шеренга выправится.

Кажется, что мы слишком долго странствуем, что мы давно прошли все жилые дома и теперь действительно плетемся по широкой тундре.

Опять кто-то упал, и Лятуге остановился.

– Наверно, своими остановками мы сбили его с правильного пути! кричит Володя.

Мы идем снова, уже с тревогой на душе. Наконец мы упираемся в стену. С радостью нащупываем дверь, забитую снегом.

Лятуге усиленно начал работать ногами и скоро прокопал вход, но дверь была заперта на засов.

Лятуге в недоумении остановился. Он не посмел стучать, и тогда мы в две пары ног дали знать обитателям этого дома о своем приходе. "Отвалилась" от снежной стенки дверь, и мы с шумом вкатились в сени, словно в берлогу медведя.

– Ка-ако-мэй!* - встретил нас больничный сторож Чими. Он даже забыл нам сказать обычное чукотское приветствие. И лишь спустя некоторое время, когда мы уже отряхивали снег, спросил:

– Вы пришли?

[Какомэй - междометие, выражающее удивление.]

В один голос мы ответили:

– И-и!
– что означало: "Да, мы пришли".

Оказалось, что Лятуге привел нас вместо дома учительницы в больницу. Или он сбился с дороги, или не понял нас. Вернее всего, не понял.

Нас встретил врач, еще более, чем сторож, пораженный неожиданностью визита.

– Сумасшедшие!
– закричал он.
– Да разве можно в такую пургу! Как хотите, а обратно я вас не выпущу: еще потом зададите мне работу обмороженные конечности резать.

– Доктор, вам же все равно делать нечего!
– пошутил учитель. Больных-то ведь нет у вас.

Доктор неодобрительно посмотрел на учителя.

Мы разделись и прошли в комнату доктора.

– Ну, друзья мои, должен вам сказать, что ваши шутки с пургой легкомысленны.

– Нет, доктор!
– с комсомольским задором возразил Володя.
– Это, знаете ли, тренировка. Она необходима. Мало ли что может случиться, а мы не умеем ходить в пургу. Вам тоже, доктор, обязательно надо поучиться. Может быть, и пригодится.

– Ну, довольно, довольно! Вы, батенька мой, не на митинге, чтобы меня агитировать! И, кроме того, ты вот один, как перст, а у меня в Ленинграде жена, как тебе известно, дети. А впрочем... ну вас к лешему!

В комнате доктора уютно, чисто и очень светло. Он добился все-таки лампы-"молнии".

Стол засыпан картами. Доктор раскладывал пасьянс.

Собирая карты, он сказал:

– Не сошлось, знаете ли!

– Что не сошлось, Модест Леонидович?

– А так, свои домашние, семейные дела!