– Чиво твоя не хоче?

Вырываясь из рук повара, Таграй кричал, схватившись за голову:

– Не буду, не буду!

– Торопливо подошла к ним Панай. Она боялась оставить неостриженным его одного.

– Таграй, отрежь волосы, - говорила она.
– Всем - так всем.

Но, несмотря на просьбу Панай, Таграй так и не согласился стричься. Он ходил угрюмый, замкнулся в себе и исподлобья посматривал на учителей и на Панай. Я даже опасался, как бы Таграй не покинул школу. Он перестал разговаривать со всеми. Стриженые школьники нередко шутили и смеялись над ним.

Подходит к нему стриженый карапуз и совершенно спокойно говорит:

– Таграй, давай друг друга за волосы таскать.

Посмотрит на него Таграй, отвернется и уйдет.

Однако Таграй недолго оставался верен себе. Однажды он пришел ко мне и молча сел рядом.

– Может быть, Таграй, что-нибудь хочешь спросить?

– Да, отрезать волосы!

– Хорошо. Давай, Таграй, я тебя сам остригу!

Я быстро остриг сто. Схватив прядь своих волос, он быстро выбежал из комнаты. Криком и шумом встретила его ватага школьников.

Весть об "изуверстве" таньгов вскоре облетела все побережье. Чукотский устный телеграф заработал вовсю. Первым сообщил об этой новости больничный сторож Чими. Бросив службу, Чими побежал в ближайшее стойбище.

Нельзя было поверить тому, что рассказывал Чими. Ведь в школе находится Панай! Что же она, спит все время там?

Весть о "порче" детей проникла далеко вглубь тундры. Об этом заговорили все - даже те, кто не имел в школе детей. Зашевелились шаманы. Теперь они не ручались за спокойную жизнь детей в "таньгиных ярангах".

Наутро прискакали на собаках взволнованные чукчи. Для меня это не явилось неожиданностью. Как только чукчи начали съезжаться, я вместе с Панай ушел к себе, распорядившись, чтобы все приезжие собирались в школьном зале.

Когда все собрались, мы с Панай вышли. Нас встретило холодное молчание.

Первым начал говорить я сам, стараясь повлиять и на родителей, и на Панай. Панай я удержал от выступления с тем расчетом, чтобы оно прозвучало заключительным аккордом. Но в то же время меня страшила мысль: что, если перепуганная таким серьезным событием Панай вдруг изменит свою позицию?..

Я спокойно объяснил чукчам-родителям, что мы ничего плохого не сделали, мы остригли детей не насильно, а предварительно по-хорошему договорились с Панай.

– Вот она здесь сидит. Все, что я говорю, я не выдумываю. Язык Панай все вам подтвердит.

Панай посматривала то на меня, то на приезжих, явно обеспокоенная. Она была уже не в нашем сером платье и не в той меховой кухлянке, которую мы сшили для нее. На ней был старый меховой комбинезон, в котором она прибыла на культбазу. Панай считала, что наши костюмы для столь серьезной беседы были ей не к лицу и что в нашей одежде к ее словам отнесутся с недоверием.

Она вытащила голую руку из комбинезона и, размахивая ею, начала свою речь.

Она подтвердила, что я сказал правду; потом сказала несколько слов в свое оправдание, а затем из оборонительного положения перешла в решительное наступление:

– Здесь, в белых домах, нет "келе"! Таньги ничего "келе" не дают, и он никогда их не обижал и не обижает! Таньги ничего о "келе" не знают, потому что у них нет его.

Панай говорила отрывисто, немного хрипло. Она делала короткие паузы, и тогда особенно заметна была абсолютная тишина, стоявшая в зале.

Меня самого удивило ее смелое выступление. От ее "безбожной пропаганды" стало тошно всем "келе" (правда, только тем, которые могли быть в белых ярангах; своих она старалась не задевать).

В результате нашего собрания родители, успокоенные за дальнейшую судьбу детей, стали разъезжаться по ярангам.

Меня удивило, что среди приехавших возмущенных родителей не было ни Ульвургына, ни старика Тнаыргына. Я спросил о них у Рагтыыргына.

– Они думают...
– ответил он.
– Дома у себя...

Позднее, проезжая по чукотским стойбищам, я обратил внимание на одного карапуза, лет пяти-шести, который был острижен по нашему образцу.

– Зачем он у тебя так острижен?
– спросил я у матери.

– Мы не хотели, но нельзя было не стричь: так острижен его брат, ответила женщина.

С болью в сердце рассказала она, что мальчик много дней подряд плакал и просил, чтобы его остригли, как брата-школьника. С большой неохотой родители вынуждены были исполнить его желание.

– Мал он, ничего не понимает. Вот теперь и смотри на него; все равно как не мой ребенок, - с грустью говорила чукчанка.