Гретхен тщательно подкрасилась, взбила волосы, выбрала свой самый красивый костюм и надушилась духами «Фам», которые, как когда-то сказал Эванс, ей очень подходят. Ида Коэн наверняка осудила бы меня за эти старания, подумала Гретхен, ведь предстоящая встреча будет чисто деловой и к тому же довольно неприятной. В моем возрасте, думала Гретхен, глядя на себя в большое зеркало, все труднее и труднее быть привлекательной. Последнее время она плохо спала. Она теперь часто принимала снотворное, и это было заметно. Пошел он к черту, этот Кинселла. И она еще раз брызнула на себя духами.

Чисто выбритый Эванс ждал ее в своем номере в отеле «Ридженси» на Парк-авеню. Он был в пиджаке и галстуке, хотя обычно встречал ее просто в рубашке или в халате. На этот раз он, по-видимому, решил пустить в ход все свое обаяние. Он поцеловал Гретхен на парижский манер — сначала в одну щеку, затем в другую, и она почувствовала побежавшие по спине мурашки. Она сейчас ненавидела свое тело.

В вычурно обставленной гостиной вместе с ним сидел Ричард Сэнфорд, молодой автор «Комедии реставрации», — как всегда, в шерстяной рубашке с расстегнутым воротом, в куртке, джинсах и высоких нечищеных сапогах. Он словно выставлял напоказ свою бедность и равнодушие к условностям. Интересно, подумала Гретхен, как он будет одеваться в Голливуде после своей третьей картины? Сэнфорд был приятный молодой человек с широкой улыбкой; в общении с Гретхен он неизменно проявлял дружелюбие и почтительность. Хотя они виделись почти каждый день, он ни разу и словом не обмолвился, что знает Эванса Кинселлу. Заговор, пронеслось у Гретхен в голове.

Но сегодня от дружелюбия Ричарда Сэнфорда не осталось и следа — это она почувствовала сразу. Да, он в Калифорнии далеко пойдет, этот Ричард Сэнфорд.

Держись подальше от молодых мужчин, думала Гретхен, глядя на них. Хотя Эванса Кинселлу, который в свои тридцать три года уже столькому научился, столько из чужих фильмов позаимствовал и просто украл, вряд ли можно назвать молодым человеком. Для равновесия надо было взять с собой Иду Коэн, но этот маленький вулкан тотчас начал бы извергаться. К тому же она не сказала Иде о звонке Кинселлы. Еще успеется.

— Хочешь выпить? — Кинселла указал на столик, где аккуратно были расставлены бутылки, стаканы и лед. В отелях такого класса, должно быть, есть специальный официант, эксперт в своей области, который, как только приходит телекс, извещающий о прибытии очередного магната из новой аристократии, бежит в номер расставлять бутылки, численность и качество которых строго соответствуют тому, какое место на этот момент занимает данное лицо в табели о рангах у администратора. Не без злорадства Гретхен мысленно отметила, что бар у Кинселлы самый средний. Его последняя картина провалилась, и администратор отеля в своем тайном «Almanach de Gotha» [30] не преминул это зафиксировать. — Мы с нашим молодым гением уже немножко выпили, — сказал Кинселла. — По-скромному. Чтобы к твоему приходу быть в праздничном настроении. Что даме угодно?

— Спасибо, ничего, — ответила Гретхен. — Для работающей женщины еще немного рано. — Она собиралась сохранять этот легкий и спокойный тон, пусть внутри у нее все кипит от возмущения. — Значит, молодой гений, — улыбнулась она Сэнфорду, — Эванс, как видно, изменил свое мнение о вас.

— Просто я перечитал сценарий, — торопливо сказал Кинселла. — В первый раз я, должно быть, читал его в очень неудачное время.

— Насколько я помню, — сказала Гретхен медовым голоском, — ты тогда назвал этот сценарий кучей дерьма. — Она с удовлетворением отметила, что Сэнфорд покраснел, поставил стакан и устремил взгляд на Кинселлу.

— Людям искусства свойственно ошибаться. Дик, — сказал Кинселла. (Ах, вот что, уже Дик, подумала Гретхен.) — Нас ведь буквально рвут на части. Извини меня. — Он повернулся к Гретхен и заставил себя улыбнуться. — Помимо всех прочих причин, наше маленькое совещание объясняется еще и тем, что мы с Диком, обсудив сценарий, решили внести в него некоторые изменения, причем довольно существенные. Так ведь, Дик?

— Да, — сказал Сэнфорд. Лицо у него было по-прежнему красное.

— Два дня назад, — обратилась к нему Гретхен, — вы говорили мне, что можно начинать работу и что вы не собираетесь менять ни единого слова.

— Эванс указал мне на несколько моментов, которые я упустил, — пояснил Сэнфорд тоном мальчишки, понимающего, что его могут наказать за упрямство. Заговор возник, по-видимому, уже много недель назад, а может, и месяцев.

— Давай говорить прямо, Гретхен, — сказал Кинселла. — При двух миллионах на постановку Сэнфорд получит в три раза больше, чем ты ему предлагаешь. Он небогатый человек, как тебе известно. У него жена и ребенок…

— Маэстро, — перебила его Гретхен, — тут скрипке полагается играть tremolo.

Кинселла бросил на нее злой взгляд.

— Ты забыла, что значит быть бедным и выбиваться из сил, добывая деньги, чтобы каждый месяц платить за квартиру, моя дорогая? У тебя-то при богатом братце всегда подстелена соломка. Ну а у Дика такой подстилки нет.

— А тебе не мешало бы забыть, Эванс, что у меня есть брат. Богатый или бедный. Что же до вас, Ричард… — она сделала ударение на имени, — я просила бы не забывать, что у вас заключен со мной контракт.

— Об этом я и хотел поговорить, — сказал Кинселла. Он уже взял себя в руки. — Я никоим образом не намерен отстранять от участия в картине тебя или твою приятельницу Иду, эту еврейскую Жанну д'Арк. Я с самого начала собирался предложить тебе быть директором картины, со всеми вытекающими финансовыми последствиями, конечно. Иду же сделать режиссером по монтажу. Ну что может быть справедливее? — И лицо его расплылось в улыбке.