– Славяне с юга – те христиане, – ответил он, – а вот мордвины… – он засмеялся, – это мордвины. Вятичи – славяне, но язычники. У частокола – их погост.

– А церковь здесь когда-нибудь построят?

– Боярин вроде хочет.

– Когда? Скоро?

– Может быть.

После этого она вернулась в избу, а ее отец с тиуном пошли посмотреть надел, который будет сдавать ему в кортому боярин.

Земля, которая ему отводилась, представляла собой обыкновенный крестьянский надел площадью в полдесятины. Но была она скудная, поросшая лесом, располагалась к западу от деревни, и ее еще предстояло расчистить. Однако плату за нее назначили скромную, а в первый год и вовсе избавили от необходимости вносить аренду. Тиун даст ему задаток, небольшую сумму денег, за которую переселенец подрядился выполнить для боярина кое-какие работы. Так началась его жизнь на новой родине.

А Янка в это время открывала для себя север. Лето, солнечное и погожее, в этом году не спешило уходить, «бабье лето», как называют начало осени русские, радовало теплом и ясными днями.

Она бродила по окрестностям, иногда одна, иногда с женой тиуна. Это была маленькая, довольно неприветливая женщина, однако она хотела убедиться, что в хозяйстве от новой девицы будет прок, и потому показывала Янке все, ничего не упуская.

Леса были куда изобильнее, чем Янка полагала поначалу. Ее спутница поведала ей, где растут целебные травы: зверобой, чистец, подорожник – и где найти папоротники для лекарственных отваров. Они прошли насквозь маленький сосновый лесок к югу от деревни, над рекой, и набрели на поросшую мхом поляну, сплошь усыпанную кустиками черники и бусинками клюквы. Время от времени ее проводница указывала на то или иное дерево и говорила:

– А вот беличье гнездо, посмотри. – А еще девочка, следуя наставлениям своей спутницы, замечала на стволе следы коготков, оставленных белкой, когда та взбиралась в свое глубокое дупло, торопясь спрятать там орехи на зиму.

– У нас есть деревянные подошвы с зубьями… Наденешь на ноги, – пояснила женщина, – и можешь влезть на любое дерево за беличьими орехами или за пчелиным медом. Ну, вроде как мишка-медведь, – сухо засмеялась она.

Одно местечко, которое Янка особенно полюбила, находилось примерно в версте к югу от деревни. Здесь высокий берег отстоял от реки саженей на пять, и у кромки воды раскинулась маленькая полянка, на которую можно было спуститься по крутому прибрежному склону. А из него, на высоте около шести саженей, бил небольшой источник чистой, прозрачной воды, упоительно холодной даже в разгар лета. Она изливалась наземь тремя маленькими водопадами, струясь по мшистому берегу, по серым камням, образуя крохотные затоны среди папоротников.

– Одна струя – на удачу в любви, другая – на здоровье, третья – на богатство.

– А из какого что?

– Кто его знает! – последовал восхитительный русский ответ, и они повернули назад. В деревню.

Расставаясь, жена тиуна дала Янке еще один совет:

– В этом году лето у нас загостилось. Но ты очень-то не обольщайся. Лето наше короткое, так что, пока оно длится, старайся, работай изо всех сил, помни: здесь тебе не юг.

– А что потом?

– Ничего, – пожала плечами советчица.

Еще одна перемена в жизни Янки заключалась в том, что она становилась женщиной.

Это началось еще на прежней родине, но за время их путешествия, да еще и после того, что предложили ей в семье Мала, все чаще охватывали ее прежде не испытанное волнение и смутные желания, от которых она то преисполнялась уверенности в себе, то внезапно смущалась и краснела. У нее был чудесный, бледный цвет лица, щеки ее окрашивал нежный румянец, а своими длинными темно-русыми волосами она даже гордилась.

Однако бывали дни, когда кожу ее покрывал маслянистый блеск, или на щеках высыпали прыщи, или проступали красные пятна, а волосы казались сальными и неприятными на ощупь. Тогда она сжимала губы, и рот ее с опущенными вниз уголками превращался в одну суровую линию; она хмурилась и старалась без нужды не выходить из дому.

Ее новое тело нравилось ей больше. Этим летом оно приобрело прежде несвойственные ему изгибы, и, хотя она оставалась стройной, ее бедра обнаруживали теперь новые, изящные, нежные очертания, которые, как ей казалось, сделают ее желанной для будущего мужа.

А зима приближалась – и Янка с гордостью обустраивала их новый дом.

Пока батюшка ее был занят крестьянским трудом: помогал другим сельчанам или сколачивал им с Янкой телегу, – она усердно пополняла запасы и коптила рыбу, находя применение всем своим навыкам и искусствам, а он, возвращаясь домой по вечерам, улыбался и говорил ей: «Какое же гнездышко ты нам свила, птичка моя!»

Казалось, он повеселел. Он принял тот вызов, что бросили ему тяжелый труд и жизнь на новом месте, и не проиграл. От него исходило новое ощущение упрямой, несгибаемой силы, вселявшее в нее радость. А когда он входил в дом и лицо его тускло сияло в угасающем, предвечернем солнечном свете, она опускала глаза и думала: «Ай да батюшка у меня! И пригож, и славен!»

К тому же ее не привлекал ни один здешний мужчина.

Тому были свои причины; они возникли еще в тот первый день, когда они с тиуном осматривали деревню.

Ведь еще не наступил вечер, как отец ее вернулся в дом и крикнул в сердцах:

– Ты видела их поля? – И, не дожидаясь ответа, добавил: – Они под пашню лес вырубают и выжигают! Мордва! Поганые нехристи! У них даже плуга приличного нет!

– Нет плуга?

Он с отвращением фыркнул в ответ:

– С такими землями плуг, пожалуй, и не понадобится. Пойдем глянешь.