Ночные группы в детских садах были рядовым явлением. Не думаю, что была какая-то насущная необходимость меня в нее отдавать. Просто советские детские комбинаты для того и придумывались, чтобы облегчить родителям существование. Дети были всего лишь побочным продуктом их жизнедеятельности – активной и яркой.

Однажды мама, в приступе откровенности, рассказала мне, что за два года до моего рождения, она на поздних сроках прервала беременность, только потому, что отец посетовал на то, что рождение ребенка помешает их планируемой поездке на юг. Мальчику уже успели даже дать имя – Егор. Судя по всему, это был криминальный аборт, ребенок еще некоторое время дышал после рождения – он родился живым и уже вполне сформировавшимся младенцем. Ему просто не повезло, его похоронили в коробке из-под обуви под кустом.

Ночная группа детского сада запомнилась тайными вылазками в туалет. Нянечки по какой-то только им ведомой причине не разрешали пользоваться туалетом ночью. Дети, кто постарше, крадучись пробирались к сортиру, а если нянечки ухитрялись их засечь, те с диким ревом и хохотом прорывались через кордоны. Младшие предпочитали терпеть. Однажды случилось так, что терпеть уже не было никаких сил. Какой-то шутник предложил мне пописать в постель соседа. Рядом стояла кровать Вити Совы – мальчика воспитывала одинокая мама, работавшая крановщицей. Помню, что писал я очень долго, так долго, что на Витиной постели не осталось сухого места. Сам Витя стоял на краю кровати и, прижавшись к стене спиной. Мне запомнились его округлившиеся от страха глаза, с которыми он наблюдал за происходящим

В качестве воспитательной меры, наши постели поменяли. Два дня я спал в мокрой Витиной постели, а он спал в моей. К исходу второго дня, спать уже было не так противно – постепенно я высушил простыни своим телом и тогда воспитатели решились на их замену. За два дня я провонял мочой, и никого это особо не взволновало, что говорит о том, что родители меня не слишком часто навещали.

Отец наверное действительно был занят на ночных сменах железной дороги. Мать возможно тоже уставала, но все же причина такого подхода к воспитанию детей кроется в общем подходе к детям того времени. Государство создавало все условия для того, чтобы женщина как можно скорее становилась активным членом общества, поэтому брало на себя основные функции по воспитанию детей на себя: детские ясли, ночные группы в детском саду, летние пионерские лагеря. Детей растили как социальных сирот, оправдывая это необходимостью ранней социализации и адаптацией к жизни в коллективе. Впрочем, нельзя исключать и того, что молодым родителям просто хотелось больше времени побыть вдвоем, и ребенок им просто мешал наслаждаться плотскими утехами.

В детском саду, помимо оздоравливающего кормления рыбьим жиром, воспитатели проводили с детьми развивающие занятия. Помню однажды детям было предложено нарисовать узор. Поскольку я не имел ни малейшего представления, ни об узорах, ни об орнаменте, то решил нарисовать «Дозора» – собачку, сторожившую дом моей двоюродной бабушки в Иркутске. Мой рисунок не вызвал у педагогов никаких вопросов и мне даже не пришлось его комментировать.

Мои родители сами были детьми военного времени, до которых мало кому было дело. Мама в детские годы пережила перитонит и была на грани жизни и смерти. От операции у нее остался уродливый шрам через весь живот.

Свою основную задачу родители видели в том, чтобы обеспечить детям условия для физического выживания в тяжелое послевоенное время. Отца, как я уже упоминал, воспитывала рано овдовевшая мать. Старший брат сбежал из дома во Владивосток и поступил в мореходку.

Маму воспитывал отчим – деда Вася. Контуженный на фронте крепко выпивающий инвалид, страдающий приступами эпилепсии – деда Вася работал конюхом. Он был невысокого роста, сухой, молчаливый человек. Если под влиянием алкоголя, он вдруг начинал что-то рассказывать, то от волнения начинил сильно заикатся. Его заикание было следствием перенесенной контузии. Дед служил на войне танкистом и не раз выбирался из горящего танка полуживым. Родной отец мамы – белорус Павел, пропал без вести уже после войны. Мама всю свою жизнь до старости верила, что отец найдется, что возможно его завербовали спецслужбы для работы заграницей, поскольку его отличала природная сообразительность и необычайная склонность к технике. В деревне, где он жил до женитьбы, он собрал из прялок велосипед и даже ухитрился проехаться на нам по селу. Кроме технической одаренности, Павел был отменным картежником и случалось, что домой он возвращался под утро с набитыми деньгами карманами, а иногда и вовсе в одной рубахе.

Мама росла яркой девушкой, пользующаяся успехом у парней, но не слишком серьезно учившаяся в школе. Чтобы поступить в институт ей пришлось пойти после школы работать на завод, а затем, после окончания рабочего факультета, она устроилась секретарем-машинисткой в редакцию газеты, совмещая работу с учебой на факультете дошкольной педагогики.

То, что мама была профессиональным педагогом, приучило смотреть меня на все процессы воспитания детей с методической точки зрения. В доме было полно интересных книжек по правильному воспитанию детей, большинство из которых я изучил в часы досуга. Педагогика не сделала из меня хорошего человека, но позволила мне понять, каким бы меня хотели видеть другие люди, и как сделать так, чтобы меня считали хорошо воспитанным ребенком. Главным качеством, которое воспитывала педагогика было лицемерие.

Жизнь на съемной квартире на городской окраине способствовало тому, что я начал разговаривать на смеси русского и украинского языка. Город разговаривал преимущественно на русском, с небольшими этническими вкраплениями, призванными украсить русскую речь и внести в нее элементы «народности». Думаю, что и своей интонацией – слегка напевной, я обязан влиянию украинского языка.

Со временем маме от отдела народного образования дали отдельную жилплощадь и мы съехали со съемной квартиры в бараки. У моих родителей появился свой отдельный уголок в виде комнаты не больше четырнадцати квадратных метров с печкой и небольшим палисадником перед входом – участком земли в две сотки, на котором произрастала какая-то зелень. Палисадник был огорожен забором и обвит виноградной лозой. Еще нам полагался сарай с погребом и огород – узкий участок поля за сараями – пятьдесят метров длинной и три метра шириной. На таких лоскутах земли жители бараков выращивали картошку. За огородами начиналась ничейная земля. Каменистый пустырь с редкой растительностью, где мы выплавляли из радиаторов свинец, парни играли в карты, куда мы приносили выкраденные из родительских карманов папиросы, чтобы раскурить их с друзьями.

Глава 2. Голубой гроб.

Главной достопримечательностью этих мест было городское кладбище. Кладбище было закрыто, но после Пасхи в Родительский день сюда со всего города устремлялись толпы людей. Дети – обитателей бараков, пользовались этим соседством, чтобы посетить погост и набить карманы конфетами и печеньем. Погост был старым, густо заросшим кустами сирени и вишни, и условно разделялся на несколько секторов: православное, цыганское и еврейское кладбища. Через кладбище пролегал самый короткий путь на остановку автобуса и всякий раз, когда приходилось идти по узкой тропинке между могил, я испытывал настоящий страх и трепет.