— Верно говоришь, — хитро сощурился тот. — Они, конечно, господа, но закон наш каков? За кем сила, тот и господин. Вот я и думал себе, кумекал потихоньку: ежели мы крепкой ватагой к Строгановым заявимся, то выкурить нас оттудова трудненько будет.

— Ай да атаман! Вот голова! — Брякнул шапку оземь Ясырь. — А я вам чего говорил? Придумает он что-нибудь! Голова!

— Значит, потрясем господ Строгановых? — насупясь, спросил Яков Михайлов. — А что, других ратных людей у них и нет?

— Есть у них охранники, из разных людишек набранные. Так они скорее на нашу сторону встанут, чем за господ заступаться начнут.

— А потом куда? — допытывался Михайлов.

— Чего ты заладил: "куды, да куды", — передразнил его Ясырь, — будет день, будет и пища. Дожить надо еще…

Ермак хмуро оглядел их, словно прикидывал что-то в уме.

— Только не знаю, сколь людей с нами пойдет. Надо бы поговорить с казаками, в другие станицы сгонять, объявить всем. Через неделю-другую, глядишь, и выйдем.

— Как пойдем? Конные? Больно далеко до Камы добираться.

— Зачем конные… На стругах пойдем. И поклажа при тебе, и о конях голова не болит.

— Точно, — закивали головами казаки, — на стругах оно сподручнее.

Тут же распределили, кто с кем перетолкует, кто в какую станицу отправится набирать охотников. Ермак брал на себя договор с атаманами насчет стругов. Если согласятся, то поменять их на казачьих коней, которых все одно придется оставлять в станице. Уже на другой день он был опять бодр и весел, словно человек, переживший тяжелую болезнь, решившийся на что-то главное в жизни. К нему подходили казаки, интересовались платой у Строгановых, на какой срок собираются туда. В самом Качалином городке насобиралось человек около сотни, желающих идти с ним в поход на Каму. Скоро начали прибывать казаки и из других станиц. В основном подходили те, кто был под его началом в Ливонии. Ставили шалаши прямо на берегу, натягивали от дождя парусину на шестах, складывали под нее оружие. Из Раздор пригнали десяток стругов, на двух из них стояли маленькие легкие пушечки. Но труднее всего было с мукой и другими припасами. Ни продавать, ни менять их не желал никто. Раньше в казачьи станицы приезжали мужики со свежим помолом, но в этом году урожай был ни ахти какой, цены поднялись, и все ждали голодной зимы. Удалось все же прикупить муки и ячневой крупы дня на два-три. Решили, что остальное найдут в дороге.

Когда через десять дней после первого разговора у него в курене Ермак велел сосчитать подсобравшихся казаков, то вышло более пяти сотен. Тут же выбрали сотников-есаулов.

…Яков Михайлов… Матвей Мещеряк… Савва Волдырь… Богдан Брязга… Никита Пан… — кричали казаки от каждой сотни.

К Ермаку подошел, поигрывая плетью, Иван Кольцо и, словно в шутку, спросил:

— А меня к себе в есаулы возьмешь? Али не люб я тебе?

— Так вы же с Барбошей на Яик собрались.

— Собрались, да разбежались. Передумал я. Хочу новые места поглядеть, себя людям показать. Так берешь, али как?

Ермак понимал, как нелегко ему придется со своенравным есаулом, но он видел Кольцо в деле и хорошо помнил, как тот лихо рубится и один стоит десятка.

— Ладно, будешь походным атаманом, правой рукой. В случае чего так и меня заменишь. На каком струга войдешь: на переднем или замыкающем?

— Лучше впригляд последним пойду. А ты уж сам давай на переднем.

Казачьи струги отвалили от берега широким изломанным строем, тесня соседей, сталкиваясь бортами под бранные выкрики рулевых кормщиков, переругивание гребцов, поднимавших здоровущими веслами кучу брызг, приноравливаясь к общему ходу. Но выбравшись на середину, суда рассредоточились, заняли заранее обусловленное место, начали медленно набирать ход, подгоняемые мощными взмахами весел, гнавших струги против течения все дальше и дальше от родных станиц.

Кормщики приказали ставить паруса, и слабый речной ветерок надул полотнища, чуть накренив струги, повеселели казаки, радуясь попутному ветру.

Впереди шел легкий, без груза, ертаульный струг, чтоб упреждать атамана о встреченном вдруг противнике, о засаде на берегу. За ним следовал большой десятивесельный струг Ермака Тимофеевича, который сидел на передней скамье, подставив лицо свежему ветерку, и, незаметно для себя улыбаясь, всматривался в пологие берега, оглядывался на следующие за ним казачьи струги и ощущал внутри небывалую, едва не выплескивающуюся наружу радость.

Что-то подсказывало ему, что уходит он из этих степей навсегда, и уже не скакать ему по бескрайним просторам, не подкрадываться к ногайским табунам, не спорить с горластыми атаманами о дележе добычи. Прожив здесь много лет, не чувствовал он себя вольным, ни за что не отвечающим казаком, которому безразлично, на чьей стороне воевать и к кому на службу наниматься. Лишь бы платили да кормили. Казачья вольница была не для его суровой и непреклонной натуры. Привыкший принимать решения единолично и доводить их до конца, чего бы это ему ни стоило, он не понимал разноголосого ора казачьего круга, расхлябанности и показной лихости разномастных станичников, наглости малых атаманчиков, мнящих себя великими воеводами, а на деле уходящими от серьезного кровавого боя. Вольница хороша для человека заурядного, привыкшего жить в общей массе, ничем не выделяясь и не проявляя себя, подчиняющегося окрику старшин и атаманов. А тот, кто желал бы выделиться, стать независимым, был обречен на одиночество и непонимание, а то и на скорую смерть в бою, будучи оставленным без поддержки и прикрытия.

Казачье атаманство еще более раздражало Ермака Тимофеевича, поскольку каждый из пробившихся наверх должен был пользоваться силой своего клана: и чем громче кричали они имя своего избранника на кругу, значит, много было выпито накануне, роздано и обещано претендентом на роль казачьего вожака. Пообещай им кто-то больше — и они отвернутся от предыдущего избранника, без смущения оставят его, вручат атаманскую булаву другому краснобаю, забыв о недавней дружбе и товариществе.

Послужив в царском войске, он еще более убедился в бездарности его устройства, кичливости и высокомерии главных воевод, страхе перед царским наказанием, опалой. Взявши вдесятеро превосходящими силами какой-нибудь городок, крепостицу, они оставляли там малюсенький гарнизон, уходили дальше или обратно к Москве, докладывали о победе, а через день городок или крепость столь же быстро сдавались противнику, и все начиналось сначала.