Муж писал гневные сообщения самому себе (на тот момент нас еще не отключили от интернета для живых, и мы могли писать что угодно кому угодно, не только доверенным лицам из списка). Привет, безостановочно набирал он, ответь мне, это я, в чем дело, братан? почему ты не хочешь с ней общаться? что вообще случилось после ее смерти? ты кого-то встретил? тебе кто-то запрещает?

– Заблокировал! – Муж отвалился от экрана, побагровев лицом. – Сам себя заблокировал! Сукин идиот! Я думал, это технически невозможно! Как ему удалось?!

– Никто лучше тебя тебя не знает! Подумай, с какой стати ты бы сам себя заблокировал.

– От страха, может? – предположил муж. – Я на самом деле ужасный трус. Я каждую секунду думаю, когда читаю новости: скоро дыру залатают, и всех дубликатов живых людей деактивируют, и я исчезну! А ведь я живой! Я вот тут! – и постучал себе кулаком по грудной клетке.

– Больно? – спросила я.

– Очень, – ответил он. – Я понимаю, почему мне кажется, что больно, но тот, кому больно, знает о том, что он – я.

Он и правда, скорей всего, заблокировал сам себя от страха: мы прочитали в новостях, что коммуникация с собственными похищенными дубликатами запрещена и наказывается уголовно, от одного года в тюрьме плюс огромный штраф и полное, пожизненное прекращение услуг копировального центра – даже если ты станешь знаменитым ученым или сертифицированным писателем.

А. продолжал устраивать сцены ревности, я умоляла его потерпеть. Была мысль отправиться в Комитет восстания мертвых и попросить программистов деактивировать мужа, но мне что-то мешало: все-таки дубликат мужа единственный, кто мог помочь мне разобраться в том, почему настоящий муж, с которым я прожила вместе двадцать три года, не хочет со мной общаться.

– Да забей, может? – резонно спрашивал А., когда мы тайно встречались по вечерам в баре его старого друга. – Какое тебе дело до этого? Мы же с тобой вместе, всё. Ты со мной уже. Забудь его. Он прошлое.

Но есть ли у таких, как мы, прошлое?

Мое прошлое живет у меня дома. И мы по утрам читаем новости, хохочем от ужаса и плачем от нежности.

А потом нас закрывают, и все рушится. Умные дома, которые превратились в дома с привидениями (в историю это вошло как smart home / haunted house case), отключили от сети. Голосовые помощники тоже выключили. Мировую сеть разбили на крошечные изолированные кластеры, перешли на спутниковую и кабельную телефонную связь – временные меры.

Выключать нас целиком они боялись, поэтому пытались пока перерезать коммуникации.

Нам грозили репрессиями – написали, что рандомно деактивируют десять тысяч дубликатов, если мы не освободим умные дома.

Мы в ответ напомнили им про Вторую мировую, про гетто-политику, лагеря для беженцев и холокост.

Живые снова вышли на улицы и площади. Мы смотрели стриминги и стонали от восторга. Кого-то случайно застрелил полицейский. Мы ждали пришествия дубликата этого человека с благоговением, но тут правительство объявило, что замораживает программу копирования сознания до момента, пока все не наладится – или пока мы не сдадим захваченные объекты.

Война – значит война. Пускай все умирают навсегда, но мы-то воскресли.

Через пару недель А. поставил мне ультиматум: или он, или муж. Я пыталась возмущаться (в конце концов, он не сказал своей жене про нас!), но он сообщил, что, если я долго буду думать, он найдет кого-нибудь посвободнее, учитывая, что мы активировали около десяти миллионов дубликатов живых людей. Или расскажет все мужу.

– Он тебя не жалел! – кричал А. – Игнорировал! Digital ghosting – это самое жестокое в мире. Особенно когда ты на самом деле призрак.

– Игнорировал меня не он, а он через два месяца после копирования! Ты никогда не знаешь, что с тобой случится через два месяца. Может быть, он сошел с ума? Может, у него шизофрения, мозг превратился в кашу!

– Тогда почему дочка тебе ничего не сказала?

Дочка, надо сказать, с нами уже не общалась – даже легальные контакты живых и мертвых временно запретили, пока пытались изгнать нас из мертвых домов, простите, умных домов. До этого муж звонил ей с истериками и кричал: «Я тебе отец, ты мне скажешь, что со мной случилось или нет?» – а она плакала и бросала трубку.

Эта невидимая, несуществующая трубка, через метафору которой я пытаюсь до тебя достучаться, опадала мгновенно, как занавес, – так что нам еще долго чудился лязг призрачной пластмассы о чугун рычага.

Не знаю, чего я боялась больше – того, что А. найдет в этом многолюдном новом мире кого-то получше меня, или того, что он расскажет все мужу (не привязывайся к этому мужу, напоминала я себе, рано или поздно всех краденых дубликатов деактивируют, раз они не мертвые), – но мы с мужем решили проникнуть в реальный мир и все выяснить.