Словно подтверждая мысли охотника, будто в доказательство, где-то далеко, завыл, затянул свою унылую песню волк. Но, что-то пошло не так и вой оборвался. Артем еще долго сидел, нахохлившись возле яркого костра, прислушивался, да все напрасно, тишину осенней ночи никто не нарушал. Пламя высвечивало из темноты и дальние деревья, и они стояли сплошным заплотом, отгораживая костер, с сидящим возле него человеком, от того, темного, чуждого царства ночи.

Каждую осень Артем продолжал охотиться, любил охоту, но страшно, до боли в груди, переживал, когда у него случался неловкий выстрел и уходил подранок. Делов-то, утица с подбитым крылом в камыши утянулась, а он переживал, до боли переживал, и уж на другой день на охоту не ходил. Брал шубу, приходил на заветную поляну и разжигал костер. Долго пил чай, заваренный брусничным листом, поглядывал на темный, ночной лес, словно ждал и не мог дождаться кого-то. А укладываясь спать, укрывался дедовской шубой и сладко улыбался, будто готовился к торопливому, журчащему рассказу деда.

После смерти матушки, добрая была женщина, перебрался Артем в леспромхозовский поселок, где обзавелся семьей. Но охоту не бросил. Так и наезжал каждую осень в свой старый дом, ходил на короткое время в угор, на кладбище, а потом в плавни, в болото, туда, где заунывно поет и поет камыш.

Зная пристрастие Артема к охоте, пригласили его, как-то, друзья на облавную охоту. Волков действительно развелось многовато, и пакостили они по окрестным деревням, резали общественный скот, зорили частные подворья. Вот общество охотников и решило устроить облаву. Артем согласился, хоть и не любил шумные охоты. К тому же помнился еще тот, давний случай с волчицей. Но лет прошло не мало, и охотник верил, что его старые знакомые давно нашли свое успокоение либо под чьим-то метким выстрелом, либо просто состарившись, тихо оставили этот мир.

Согласился. Несколько патронов, заряженных картечью, имелись, новых заряжать не стал. Какое-то чувство боролось в душе, надеялся, что на него звери не выйдут, и стрелять не придется. Тем более что когда-то давно он давал слово. Да, давал слово….

***

Было это в тот год, когда матушка собралась помирать. Деревня тогда совсем опустела. Все, кто мог работать, убегали в леспромхоз, а остальных переселяли по какому-то «укрупнению», перевозили, не спрашивая желания, в другие деревни и села. Заставляли там жить, заводить все хозяйство сызнова.

Вот и осталось тогда в Узерках, любимой деревне Артема, три жилых дома, в одном из которых жила старая Захариха. Мать вроде и не была подругой этой странной женщине, но всегда следила за ней, зная ее немощь, старалась помочь, чем могла. Уже не вставала, притянула как-то Артема и шептала, пока силы были:

– Сходи, сынок, сходи к Захарихе, помоги дров наколоть, зима ведь скоро. Помоги.

Артем кивнул, двинулся было, но мать удержала его, цепко ухватившись за ворот:

– Слушай. У неё муж был. Захар. Оттого и стала она Захарихой. Добрый был мужик, крепкий. Охотник.

Дыхания не хватало, она прерывалась, даже закашливалась, но пересиливала себя, снова шептала:

– Ушел он. Ушел в плавни. Осень глубокая была. Ушел и с концами. Всей деревней искали. Нашли только рукавицу. А рукавица та проколота изнутри, будто когтями. Захариха взяла тогда ту рукавицу, надела себе на руку, улыбнулась и говорит: не ищите, говорит, ушёл он с имЯ. С тех пор часто Захариху за деревней встречали, будто она из лесу шла. А как она, если слепая? Так и не нашли мужика, сгинул.

Матушка снова закашлялась, но ворота не выпускала. Ещё крепче притянула:

– А однажды тятенька утром рано видел, как волк с ее подворья уходил….

– Маманя! Честное слово! Космос начинаем осваивать, а вы все сказки какие-то.

– А ты не перечь…. Я ведь и раньше могла,… а молчала. Просто знай. И космос твой этому совсем не помеха.

Коль обещал, пошел, но совсем неохотно. У калитки встал и осматривал запущенное подворье, вдоль забора уже много лет буйно радуется свободе лебеда, а сразу за забором хоть и жидкий еще, несмелый камыш. Придет время и он осмелеет, захватит пустую территорию. Среди двора вросла в землю здоровенная чурка, на которой уже много лет кололи дрова. Конусом бугрилась щепа. Неожиданно сзади хрипловатый голос:

– Это еще хозяин прикатил, чурку-то, уж, сколько лет стоит. Ты ведь ей любуешься?

Захариха смотрела чуть в сторону, глаза были затянуты бельмами.

– Проходи, проходи, коль пришел. Колун в сенях, справа. Увидишь.

Уверенно прошла и скрылась в избе, хлопнув обремкавшейся, обшитой каким-то одеялом дверью.

Артем натаскал из сарая чурбаков и принялся их кромсать. Дверь приоткрылась:

– Не мельчи! Толку-то с мелких дров, пропыхнули и ни жару, ни пару.

Видит она, что ли? Стал колоть чурку на четыре части. Откидывать к сеням, чтобы ближе таскать. Вдоль стены наложил хорошую поленницу. Тихонько поставил колун на место, хотел уйти. Дверь приоткрылась:

– Зайди-ка на минуту.

Сумерки уже окутали подворье, в доме и вовсе темень, лампой, похоже, в доме не баловались, да и к чему, коль глаза не видят.

– Матушке передай спасибо за заботу. Сам-то, небось, сроду бы не догадался.

Старуха угадывалась, сидящей на лавке, возле окна. Он еще постоял под порогом, подумал, что разговор окончен. Повернулся. Она снова заговорила, хрипло и тихо:

– Спину покажи мне.

– Что?

– Что слыхал. Рубаху сыми.

Артем в замешательстве топтался под порогом, почти в полной темноте.