Мои родители подарили мне гитару, но даже тогда я знал, что это было больше для них, чем для меня. Им было удобно занять меня, чтобы они могли не возиться со мной. Родители никогда передо мной не стелились, никогда не принимали, так как мое появление было нежелательным. Я был ошибкой, которая навсегда изменила их жизни, и они никогда не позволяли мне этого забыть. Независимо ни от чего. Гитара удерживала меня, и я любил играть, поэтому это был достойный подарок, независимо от скрытых мотивов. Родители не потрудились отдать меня на уроки гитары, поэтому я учился самостоятельно. Это сделало меня независимым, но быть единственным ребенком без близких друзей и родителей, которые не хотели иметь ко мне никакого отношения, давало мне массу свободного времени. Мой отец любил слушать радио каждый раз, когда приходил домой. Обычно он слушал разговорное радио, NPR (Национальное Государственное радио) и прочее, но когда он включал музыку, это всегда был классический рок. Я старался повторять песни. И как только справился с основными аккордами, я играл наряду с теми же песнями, как мог. Это отца раздражало. Он забрал бы радио и приказал бы идти в свою комнату.

– Если ты хочешь, чтобы я оглох от этой ужасной игры на гитаре, делай это в одиночку, потому что только ты должен страдать, - сказал бы он.

Я собрался подняться наверх и оставить свою дверь открытой для того, чтобы я все еще мог слышать музыку. У нас был большой дом, когда я рос, и если играть тихо, то я смогу повторять мелодии, доносившиеся снизу. Последние несколько лет «Лестница на небеса» (прим. пер.: песня британской рок-группы Led Zeppelin, с альбома Zoso.svg) была моей любимой песней, но, с другой стороны, я думал, что это любимая песня всех, кто только-только учится играть.

В первые годы своей жизни я нашел что-то, что подарило мне мир и всеобщую картину мира, что-то, с чем я породнился, и что подтолкнуло меня хотеть и желать чего-то большего. На гитаре нужно играть. И я должен был играть на гитаре. Это были взаимные, красивые, симбиотические отношения в течение длительного времени и единственные реальные отношения, которые у меня были.

Прихватив свой любимый инструмент, я направился к себе домой. Термин «дом» я использовал редко, когда описывал свое пристанище. На самом деле это был дом моих родителей, но они умерли несколько лет назад и оставили его мне. Я остался там, потому что это было здание с четырьмя стенами и крышей, к которому у меня не было эмоциональной привязанности. Это просто древесина, кирпич, стекло, гвозди, клей и цемент.

Пока я жил в Лос-Анджелесе, родители продали дом моего детства и переехали в дом намного меньше. Я не знал об этом, пока они не умерли. Вернувшись, я быстро понял, что они избавились от всех моих вещей. Это сбило меня с толку. Родители пытались забыть о моем существовании, но оставили мне дом, акции, трастовый фонд - оставили всё. Иногда мне приходилось нелегко, понимая, почему они так поступили. Может, они изменили мнение обо мне? А может и нет.

Я отвернулся от дома, чтобы посмотреть на свой великолепный черный, хромированный Chevelle Malibu, сиявший на солнце во второй половине дня. Эта машина досталась мне очень дешево в Лос-Анджелесе, и я потратил добрую часть лета, ремонтировав ее. Она была красавицей, моим детищем, и никто ее не водил, кроме меня.

Настроив гитару, я положил ее в багажник и поехал к ребятам для репетиции. После вождения по автостраде, мой взгляд как обычно скользил по уникальному городскому пейзажу на горизонте Сиэтла.

У меня были двойственные отношения с Изумрудным городом все эти годы: и любовь, и ненависть время от времени. Плохие воспоминания скрывались за каждым углом - одинокое детство, отклонения, резкие замечания, постоянные оскорбления, ежедневные напоминания того, каким нежелательным бременем я был. Эмоциональный яд, которым мои родители меня травили, оставил свою отметку, но у меня была замечательная причина идти вперед, и наша группа была источником моего измененного отношения к городу.

Эван Уайлдер и я создали «Чудил» вместе. Только с моей гитарой за спиной, несколькими долларами в кармане и лучшими мечтами в голове я уехал из Сиэтла сразу же после получения диплома средней школы. Проехал автостопом в те места, куда мог только добраться, и вскоре оказался у побережья Орегона. Я зашел за напитком и нашел Эвана, пытавшегося убедить бармена, что он достаточно взрослый, чтобы выпить пива. Но он им не был. И я тоже, однако мне удалось получить кувшин. Я поделился с Эваном, и мы сблизились благодаря нашей взаимной любви к пиву и музыке.

Проведя немного времени с семьей Эвана, мы вдвоем направились в Лос-Анжелес, в Город Ангелов, чтобы найти других участников группы. Мы нашли Мэтта и Гриффина Хэнкоков в самом невероятном месте. В стрип-клубе. Ну, может это было не так уж и невероятно. Мы с Эваном были возбуждены, мы только что окончили школу, в конце концов.

Мы хорошо работали вчетвером с самого начала и скоро начали играть в барах и клубах Лос-Анджелеса. Возможно, мы так бы и продолжили там играть, пока я не собрался и не уехал в Сиэтл, после того как погибли мои родители. Удивив самих себя, парни последовали за мной, и с тех пор мы здесь и играем в этом городе.

Движение стало более затрудненным, когда я приближался к центру. Мы всегда репетировали в доме Эвана, так как технически он не жил в этом районе, так что шум не был проблемой. Его студия находилась над автосервисом, в котором Рокси была моим самым любимым механиком. Она любила мою машину так же, как и я, часто приглядывала за ней, пока я репетировал наверху с парнями.

Когда я подъехал, Рокси смеялась с напарником, но пару раз перевела взгляд на меня. Или, точнее, на мой Шевелл; глаза этой девчонки были направлены только на мою машину.